Я устала. Дико, до полного почти онемения, в котором могла воспринимать лишь факт близости Руса. Устала не физически, хранимые Луной способны восстанавливать силы практически мгновенно. Это было какое-то изнеможение-опустошение, как если бы внутри у меня не осталось костей, все они разбиты в пыль и даже головы поднять я не могу.
Впрочем, это сейчас и не нужно было. Рус отнес меня к вертолету на руках, уткнув в изгиб своей шеи лицом и, тем самым, отрезав как будто от всего и всех вокруг. А я покорно вдыхала его родной аромат, прижималась губами к горячей соленой коже, слушая и слыша только ритм ровно и мощно бьющегося пульса. Единственную бесценную музыку моей жизни, так надолго потерянную, вновь непросто, через боль, обретенную и настолько объёмную для меня , что ее было не заглушить больше ни чужим голосам, ни моим собственным мыслям, ни грохоту вертолетного двигателя, ни шелесту деревьев, мимо которых Русс нес меня к дому.
Я не восприняла смысла фраз, которыми негромко обменялся Рус со своими саргами, прежде чем уйти. Не говорить самой, ни слушать сил не было. А мой любимый как и всегда безошибочно уловил это. Отнес сразу в ванную, где мы долго молча лежали в теплой воде, а после так же, без единого слова отправились в постель. И, не взирая на все пережитое и осознание громадного количества будущих проблем, я уснула практически мгновенно, стоило только Русу вытянуться рядом, обнимая-обвивая со спины.
Проснулась первый раз от того, что сердце дико колотилось, словно только что снова пережила потерю, или же она случиться вот-вот . Извернулась в объятиях спящего Руса, находя его губы своими в темноте. Он проснулся и ответил мгновенно, награждая ответным поцелуем щедро, до моментального головокружения. И не важно, как бы жадно я не требовала больше, любимый отвечал ещё большей алчностью.
— Сейчас! Сейчас! — потребовала, захлебываясь жарким общим дыханием и практически затаскивая Руса на себя.
— Тш-ш-ш! Детка-а-а… — он подчинился, накрыв меня собой, наградив исцеляющим весом своего тела, вжался между ног, которыми его обвила, одарил желанной твердостью, но дальше не шел. Мягко толкался, терся, заставляя вздрагивать и всхлипывать, посылая волны тягучих спазмов там, где был мне неимоверно нужен. — Родная моя… горячая какая…жарища прямо… любимая вся… — губы, щеки, веки, скулы, шея, поцелуи сыпались на меня благодатным дождем, капля за каплей омывая кровавую рану в душе, слова нежности скользили по нервам исцеляющим бальзамом, разжигая при этом желание все жарче. — Все … все, детка… Живем-дышим… Больше не нужно больно… только сладко…
— Мне все нужно… — рыкнула, вдавливая пятки в его поясницу и требуя наполнить. — Все … опять…
— Эр-р-рин! — выдохнул сквозь зубы Рус, наконец поддавшись и содрогнувшись вместе со мной от ожога проникновения. — Каждый раз… насмерть… как впервые…
— Ещё! — я задыхалась от жадности, от ненасытности, что копилась так долго и пугала миражом новой возможной потери. — Ещё! Ещё! — гнулась, толкалась навстречу, цеплялась ногтями за Руса, оплетая как готовая срастить с ним лоза, силясь выгнать мерзкий призрак возвращения одиночества. — Все… Весь мне!
— Тебе… тебе… тебе весь всегда… — вторил мне Рус, подтверждая вес каждого слова мощным ударом бедер, — Космос… Эрин… космос… снова…
Мы уснули снова, ещё соединённые, как только прилив паники-страсти схлынул, оставив только сладкую усталость. До утра моя дрёма истончалась еще несколько раз, когда теперь Рус тревожно вскидывался, но несколько раз равно вдохнув у моих волос или кожи, обнимал крепче и опять отключался. А на рассвете уже Рус разбудил меня целуя, вжимаясь в поясницу требовательной жесткостью члена, проскальзывая пальцами мне между ног в поисках влаги и бормоча:
— Прости, детка… Я знаю, сволочь я ненасытная… Но, сука, не могу … терпеть не могу… нажраться тобой не могу… Пусти…
И я пустила даже не открывая еще глаз, но радостно давая ему доступ в мои тело и душу.
— Значит так, — начал Рус, быстро и практически не жуя проглотив свой завтрак, и перейдя на наблюдение за тем, как ем я, которое больше напоминало прикидки хищника, когда же будет удачнее опять наброситься. — Мы сначала решаем в первую и главную очередь все проблемы и непонятки в своей семье, а потом уже перейдем ко всем общественно-стайным заморочкам.
— Собираешься приказывать мне? — не напряглась на удивление, а просто уточнила, прихлебнув крепкого горяжьего бульона, который был идеален после такой растраты сил.
— Не приказывать. А максимально ограждать от всякого дерьма, что может отвлекать тебя от меня.
— Ты сам теперь прим целой стаи. Отвлечений у тебя куда больше.
— Не было у меня семьи — был примом. — небрежно передернул Рус широкими плечами, словно и правда готовясь с них что-то запросто сбросить. — Но ты, Эрик, и наше будущее важнее всего для меня. Все эти иерархические заморочки и рядом не валялись.
— Я могу уже повидаться с сыном? Как он?