После его ухода вспоминаю этот разговор под молчаливое мамино то ли осуждение, то ли сочувствие:
– Не хочу быть Лисенком, – дочка вот-вот заплачет. – Я тебе не нравлюсь?
– Я не встречал девочки красивее тебя, еще никто и никогда мне так не нравился, – он так преданно на нее смотрит, с такой нежностью, что у меня подкашиваются ноги, а зубы автоматически впиваются в губы, чтобы привести их хозяйку в чувство. Смотрю на его татуировки с волчьей стаей и готова сама выть на Луну от тоски по нему, от сожаления, что так все у нас получилось, что “мы” перестали быть вместе. – Не хочешь, чтобы я называл тебя Лисенком? Хорошо? Как ты хочешь, чтобы я тебя звал? Оливией?
– Волчонком, – говорит Оливка, я замираю вместе с ней.
Пожалуйста, Максим, подбери такие слова, чтобы не ранить мою девочку.
Твою девочку.
Нашу девочку.
– С первого дня, как я увидел тебя еще малышкой, в самолете, как-нибудь мама может тебе расскажет, как мы случайно встретились, я влюбился в тебя. В твой маленький вздернутый носик, в твои глаза цвета неба, в твои ангельские кудряшки, – он заправляет ей кудряшку за ухо, как когда-то делал мне, и продолжает говорить, показывая на одного из детенышей. – После встречи с тобой я нарисовал волчицу и волчат на руке. Эта малышка – ты, если ты разрешишь мне так думать.
От его слов в горле комок. Отворачиваюсь. Смахиваю слезы. Натыкаюсь на внимательный взгляд моей мамы. Ей не нужны слова, чтобы говорить со мной. “Дочка, исправь все, у тебя есть такой шанс”. Я киваю ей, не решаясь вывалить правду прямо сейчас. Но понимаю, что это лишь вопрос времени.
– Какие красивые цветы, – вдыхаю аромат ромашек, пытаясь вернуть себя во вменяемое состояние.
– Максим подарил. Это любимые цветы моей дочери, теперь Максим дарит их мне. Моя ваза никогда не пустует, как тогда, когда был жив мой муж.
Для меня это слишком. Я не могу это больше слушать. Мне страшно. До жути страшно. Если он любил меня, скорбел, сожалея о моей потери. Если он меня не забыл, несмотря на то, что женился и стал отцом, то это может означать одно. Я совершила страшный грех. Не он предал меня и мою любовь. А я.
Не говоря ни слова, ухожу в свою комнату.
Падаю на колени у кровати, зарываюсь лицом в свою подушку и беззвучно реву, пытаясь делать это как можно тише. Через какое-то время слышу, как к двери подъезжает коляска мамы. Встаю. Открываю дверь. Закатываю маму в комнату, с трудом проталкивая кресло в узкий для него входной проем.
– Он ушел? Где Оливка? – Если мама сейчас начнет читать мне нотации о том, что я сделала и как все исправить, я сойду с ума.
– Они вышли во двор. Оливка сильно просилась. Я разрешила ей, и к тебе. Они немного погуляют и придут. Я подумала, что тебе нужно время, чтобы побыть одной и расспросы Оливки сделают тебе еще больнее. Как ты?
Поражаюсь маминому чувству такта. Либо она слишком хорошо знает меня и не давит своим авторитетом и навязыванием своего мнения, либо за эти годы я так запугала ее своей категоричностью по звонкам, встречам, разговорам, что она боится спугнуть меня и дает мне возможность привыкнуть к новой информации, решить самой, что делать дальше. Смогу ли я стать такой мудрой мамой?
– Плохо, – не могу ей врать. – Я заслужила все это. Он убьет меня, когда узнает правду.
– Ты хочешь все рассказать? – Она медленно задает самый важный вопрос.
– Да. Только не знаю, когда. Но я расскажу. И Темычу. Как думаешь, брат простит меня?
– О, Кира, – мама, как и, кусает губы, сдерживая застывшие слезы в глазах. – Он простит. Ты же его любимая сестра. Надеюсь, и меня, что я молчала. Я не нарушила свою клятву, которую дала тебе. И это мучает меня каждый день. Это цена за мои грехи. О, Кира, не ты одна совершаешь ошибки. Я наберусь мужества и признаюсь тебе и в своих. Так что у меня нет права осуждать тебя.
– О чем ты, мама?
Нас прерывает деликатный стук в дверь.
– Войдите, – говорю я.
– Там Максим Ильдарович Оливию завел, но она опять не хочет его отпускать, – в дверь заглядывает медсестра.
– Я заберу ее, спасибо. Побудьте с мамой, ей лучше прилечь, – поворачиваюсь к маме. – Отдохни немного. Сегодня мы с тобой идем гулять. Это не обсуждается. Я возьму машину напрокат, такую, чтобы кресло могло поместиться. Хватит сидеть в своей коробочке, пора из нее выходить.
Я говорю это не маме. Я говорю это себе.
***
Я забрала у Макса Оливку и отвела ее в комнату к маме. Вернулась, чтобы проводить гостя.
– Какие планы на день? – Максим спрашивает меня о простых вещах, а у меня в голове вертятся совсем другие ответы. И я не знаю, в какую форму облечь их, чтобы проскочить этот процесс на бешеной скорости и умчаться в другую реальность, где уже все хорошо, нет тайн прошлого, сожалений и сказки о потерянном времени.
