Мы больше не говорим о смерти, не возводим стены между друг другом, когда становится невыносимо от невозможности быть еще ближе. Я вижу другую сторону этих… странных, но желанных отношений. Конечно, сложно назвать себя её парнем, будучи по другую сторону, однако других эпитетов мне не подобрать. Да и не хочется — неважно кто мы друг другу, важное другое — то, что теплется внутри и выжигает заветные слова на сердце.
«Я тебя люблю» начинает иметь другое значение и вес, приравниваясь к «Я без тебя не могу». Не могу быть один, не могу наблюдать за морем, не могу пытаться быть собой, когда тебя нет рядом. Не могу делать выбор за тебя — пожалуй, самое действенное и точное понимание сложившейся ситуации. Я брал на себя слишком много, думал, что сумею сделать лучше, если попытаюсь додумать за нас двоих, но ошибся. Наступило время для исправления тех самых ошибок, об которые мы спотыкались.
Мама часто говорила, что только безумцы танцуют на граблях. Думаю, это выражение относилось к тем, кто любил и прощал ошибки, снова и снова стараясь спасти то, что спасать уже поздно. Но в нашем с Айви случае было что спасать. И я совру, если скажу, что сумел бы отказаться от этой затеи, исчезнув. Быть эгоистом рядом с ней — наказание для меня самого. Я не имел, да и не имею права делать необдуманные вещи, решать, как должно быть. Лишь благодаря ей я это принял. И, оглядываясь назад, понял, в чем была моя проблема тогда, рядом с Фиби.
Я позволял себе делать вещи, в которых был неправ, но был в них твердо уверен. И, тем самым, причинял боль не только себе, но и тем, кто был рядом. Вот так, спустя столько времени, принять эту горькую правду сложно. Но лучше поздно, чем никогда, это правило я заучил наизусть.
Незаметно наступила весна. За окном началось цветение, солнечные лучи стали чаще заглядывать в дом, поблескивающие волны размеренно вымывало на берег. Теплые вещи Айви сменились на легкие футболки, отросшие волосы доходят теперь до лопаток, серость глаз переливается калейдоскопом чувств. Она стала… живой, словно светящейся изнутри, и я не могу нарадоваться этим переменам, ведь такой, как сейчас, Айви еще полгода назад не была. Я смотрю на нее — как и тогда, когда она только переступила порог дома — и понимаю, что с каждой секундой во мне разрастается чувство, схожее, разве что, с весенним цветением.
Если бы мое сердце только могло биться, думаю, ритм его с легкостью сумел бы отстукивать слово «Люблю» тысячу раз на дню. Только если бы она услышала, только если бы смогла дотронуться до моей груди и почувствовать, как кипит внутри меня жизнь лишь от одного её присутствия рядом. Но Айви достаточно просто смотреть в мои глаза. Она говорит, что там, несмотря на то, что былой блеск исчез, по-прежнему искрится жизнь. И этого вполне хватает, чтобы чувствовать себя по-настоящему счастливым и, во что трудно поверить, живым.
Мы стали… стали еще ближе. Не знаю, насколько это возможно, но после случившегося границы теперь едва ли различимы. Страхи, секреты, потаенные желания вырвались наружу, как поток холодного ветра, что заставляет сухие листья разноситься по округе в дождливый день. Дом, который казался клеткой, стал частью наших сердец, словно ожив и сумев покрыться теплым светом. Паутина в чулане, жираф на стене, картины, все, что было привычным и до боли мрачным, стало казаться чем-то прекрасным. Или, думаю, я стал романтизировать эти мелочи, находя в них свое очарование.
Даже Мириам, которая периодически наведывается к Айви в гости, перестала казаться такой раздражающей и шумной. Слух больше не режет её высокий голос, чересчур громкий смех и попытки похвастаться своими достижениями. Я принял её как еще одно значимое лицо в жизни Айви и с упоением наблюдаю за тем, с какой стороны открывается мне Айви рядом с Мириам.
Будучи подростком я чувствовал те же перемены, но слегка по-другому. В них не было ничего светлого — того, что я ощущаю рядом с Айви. Они покрывались толстым слоем пепла, оседая в легких и мешая дышать; темнотой, которая сгущалась над домом, подобно грозе, что должна непременно начаться. Они были связаны не со мной, но с тем, кого я любил больше жизни и чувствовались острее, чем когда я рассек колено при падении со скейта; страшнее, чем принятие своего одиночества и веры в собственную смерть.
Мне едва стукнуло четырнадцать, когда я впервые ощутил насколько может быть быстротечно время. И дело далеко не в смене сезонов, скорее, в мгновении, которое легко упустить — стоит только оступиться и назад уже не повернешь. Понимание таких вещей может прийти не сразу или не прийти вообще, ведь чаще всего человек не задумывается о том, как в один момент может потерять все, что имеет, оставшись на краю пропасти с грузом своих чувств. Я осознал это далеко не из-за потери, хотя и она, в будущем, помогла понять, как ценно то, что дается с малых лет. Любовь, забота, возможность сказать важные слова, пока не стало поздно, держать чью-то руку до тех пор, пока она не исчезнет под покровом обстоятельств.
