Персональное дело Варова было необычным, и потому Бурлов решил пригласить на комсомольское собрание всех разведчиков, начсостав батареи и пограничников.
Варов сидел на первой скамье. Сжав до боли руки, он смотрел в пол. Петра бил мелкий озноб, и оттого он казался особенно худым и щуплым. Сознание сверлила только одна мысль: «Не попал… Руки дрожат». Варов еще крепче сжимал подрагивающие пальцы.
— Да, они ежедневно убивают наших бойцов, хотя и не воюют с нами… Они причинили Петру, большое горе. Но он не имел права делать то, что сделал. Стрелять так, как стрелял Варов: без войны, из-за кустов, в ничего не подозревающего солдата, значит довершить преступление, — стараясь быть спокойной, говорила Сергеева.
…Варова привел капитан Козырев. Обходя утром границу, он услышал выстрел, донесшийся от ближней сопки. Послав наперерез к границе пограничника с собакой, капитан поднялся на сопку, обнаружил свежие следы, а по ним нашел лежавшего в кустах бойца.
Тот напряженно следил за тренировавшимися на той стороне пограничниками. Японские солдаты скрыто подползали к манекену красноармейца, поднимались и били ножом в спину. Когда очередной солдат встал в рост, лежавший под кустом Варов вскинул винтовку и настолько сосредоточился, что не слышал даже шагов Козырева. Поняв намерение бойца, Козырев в два прыжка очутился около него и успел толкнуть прижатый к плечу приклад к земле. Пуля ушла куда-то вверх. Но эта неожиданность не испугала и не удивила стрелявшего. Он даже не повернул головы. Полежав еще в таком положении, в каком застал его толчок Козырева, он медленно встал, взял винтовку к ноге и повернулся кругом.
— К-красноармеец Варов, — слегка заикаясь, глухо, доложил он, глядя в землю.
— Вы что, расстрел хотите получить? — взбешенно спросил Козырев. — Первым выстрелом что сделали?
— Мимо. Руки дрожат, — ответил Варов и вдруг заплакал бурно, не закрываясь.
Сдвинув брови, Козырев строго сказал:
— Идем домой.
Варов послушно поплелся за ним.
Бурлов выслушал рассказ Козырева, непонимающе взглянул на Варова и неожиданно рассердился:
— Чем заниматься надумал? Член бюро, отличник! Что, мол, дисциплина, пограничный режим, нейтралитет! Вот я какой великой смелости человек!
— Эх, товарищ капитан! Зачем так? — с обидой сказал Варов. — Я не ради геройства… Они отняли все! — и, протянув Бурлову конверт, отвернулся.
…Утром на батарею пришла почта. Новожилову она принесла несказанную радость: нашлась семья. «Мама была в партизанах, а сейчас восстанавливает колхоз», — сообщал сын, побывавший в родных местах. Рощин получил письмо от Курочкина. Между прочим бывший командир батареи сообщил, что набрел на след полковника Мурманского. «После снятия с дивизии на Дальнем Востоке он командовал полком, на фронте».
А в письме, полученном Варовым от односельчан, говорилось, что оккупанты повесили на Базарной площади его отца, инвалида гражданской войны, председателя райисполкома. Кинувшуюся на гитлеровцев четырнадцатилетнюю сестру пристрелили, а мать сошла с ума, бродила ночами по площади вокруг виселицы, звала сына. После освобождения района положили в больницу.
…Сейчас Варов почти не слышал, что говорили комсомольцы. В висках стучало, голоса, доносились глухо и невнятно. Он понимал только одно — его ругают, но раскаяния не чувствовал.
Только когда заговорил Козырев, Варов поднял голову.
— Вот этими руками, — капитан протянул их вперед, — за время службы здесь я отнес на кладбище двенадцать своих товарищей, и мои руки невольно тянутся к оружию. Но мы давали клятву — блюсти интересы Родины. А то, что вы сделали, товарищ Варов, — не возмездие, а слепая ярость. Час возмездия придет. И отвечать будут не японские солдаты, а те, кто воспитал в них звериный шовинизм, ненависть к русским китайцам…
После выступления Козырева наступила, долгое, молчание. Варову никто не предоставлял слово, но знали все, что он не может не ответить.
Собравшись с силами, Петр встал и поднял лицо. Бледное, с детскими подергивающимися губами и широкими чистыми глазами.
Я не отрицаю своей вины… Но в некоторых случаях человек не подчиняется рассудку… — голос Петра звенел, лицо подергивалось. — Я знаю, они истязают наших людей. И не оправдывая себя, скажу, будь проклят тот, кто забудет хотя бы одну каплю пролитой безвинной крови…
На второй день Варова отправляли в армейский госпиталь — перенесенные испытания оказались выше его сил. Старшина Федорчук постарался, чтобы Петр обмундирован был, как положено батарейцу.
Хлопоча вокруг него, Федорчук предложил вызвать кого-нибудь из девчат, хоть бы Соню Давыдову — «подогнать шинель».
— И все-то вам известно, Кондрат Денисович! — покраснел Петр.
Звать Соню не пришлось — она пришла сама.
— Ну, я пишов, скоро наряд инструктировать.
— Какой же может быть теперь наряд? — разоблачил его Варов.
Когда девушка молча взялась за шинель, старшина погрустнел.
— Вы шо же? — недовольно спросил он. — Поцацкалысь и хватэ? Чи у вас настоящая дружба?
Грубоватый голос Кондрата Денисовича звучал неподдельной отцовской грустью.
— Не знаю, товарищ старшина, — первой прошептала Соня.
