– Знаешь, это просто нелепо.
– Вся ситуация нелепа, – бросила я, но потом смягчила тон, будто действительно уговаривая сестру взять отца. – Это хорошая идея, правда. Подумай. Он получше познакомится с твоим Фрэнком, как с Питом и Таем.
Я и сама понимала, что слишком завралась, но остановиться не могла. Кэролайн ответила не сразу.
– Я не понимаю, что у вас там происходит, – сердито выпалила она. – Два месяца назад папа работал на своей земле и был счастлив. Сейчас у него ничего не осталось, и он мотается по всей округе, не зная, куда себя деть. Вы все тогда сделали вид, что вам ничего и не нужно, хотя очевидно, кому это на руку, а кому – нет. «Марв Карсон надоумил его. Марв Карсон все затеял», – с издевкой передразнила она. – Марв Карсон ничего с этого не получил. Я уверена…
Тут Кэролайн замолчала, видимо сама испугавшись того, что хотела сказать.
– Ну же, договаривай, – предложила я.
– Я уверена, если бы мы с Фрэнком были здесь тогда, все бы пошло по-другому.
– Продолжай.
– Сомневаюсь, что кто-нибудь вообще принимал во внимание папины интересы.
– Он поступил так, как решил сам. Я же уговаривала тебе не злиться на него и не отстраняться. Надо было просто попросить прощения!
– Из-за пустячной размолвки просто так отношения не рвут, здесь явно что-то еще. Но, как бы там ни было, папа потерял все и теперь сходит с ума, а вам и дела нет!
– Кэролайн… – начала было я, но на другом конце уже бросили трубку.
Надо сказать, мы с Роуз давно заметили, что сестра относилась к отцу совершенно не так, как мы: она все время старалась в нем что-то переделать. Приезжая на ферму раз в три недели на выходные, Кэролайн заботилась об отце с любовью и терпением. Уговаривала его вместе посмотреть телевизор, готовила новые блюда из привезенных с собой продуктов, пыталась вытащить на прогулку, подсовывала свои любимые журналы по психологии и литературе. Она даже давала нам советы, как вывезти его в ресторан, в кино или в магазин за новой одеждой.
Ее первой специализацией в колледже была психология, и тогда она просто фонтанировала убедительными теориями и гениальными идеями: почему папа пьет, как устроена структура его личности, как заставить его пройти цветовой тест Люшера и, наконец, как помочь ему преодолеть «бессознательные оральные блоки» (видите ли, он не может плакать и таким образом выражать боль из-за того, что в младенчестве, когда мать кормила его грудью, она запрещала ему, возможно, слишком сурово кусать ее за сосок). Сдержанность отца она связывала с тем, что его, вероятно, слишком рано приучили к горшку. И дальше в таком роде. Но все это было совершенно бессмысленно, ведь, чтобы заставить отца измениться, требовалось заручиться его согласием, а это уже фантастика. Один раз ей чудом удалось уговорить его нарисовать человечка, чтобы понять, какой у него «образ себя». Ну, увидели мы этот образ. А толку? Зато отец понял, на чем специализируется его младшая дочь, и перестал платить за учебу.
Помню, Роуз сказала тогда:
– Он фермер, Кэролайн. Это структура его личности, а что там было в детстве, уже не важно.
Уверена, что отец подписался бы под этими словами.
Кэролайн не жила на ферме уже десять лет. Конечно, на расстоянии ей казалось, что все решается очень просто. Мы с Роуз давно привыкли не обращать внимания на ее советы. Но в этот раз она вышла из себя. Понятно, что она волновалась, что любила отца, что тревожилась, не имея возможности быть рядом.
Когда я положила трубку, меня всю трясло, будто на ледяном ветру. От гнева. И от паники. Обвинения сестры казались одновременно надуманными и справедливыми, как если бы то, что я считала реальным, вдруг оказалось всего лишь одной из трактовок, версией, сфабрикованной в собственную защиту и выставленной на суд присяжных. Не было никакого толка кричать, что все так и было. Кричат только виновные. Я вспомнила: Роуз! Скорее рассказать Роуз или Таю. Хотя нет, со злостью надо быть осторожней, возможно, это лишь мимолетное чувство, но, изливая его, я могу заразить других. Нет, лучше смолчать.
