Все события того дня и следующего утра пролетели мимо словно рекламные объявления, расклеенные по стенам тоннеля, ведущего к долгожданному полудню, к долгожданной встрече. Я свозила отца на осмотр ко врачу; правда, что у него, так и не узнала, он за всю поездку не проронил ни слова, а в приемной, как назло, даже дежурного не оказалось. Пообедала с Таем, а потом помогала ему в свинарнике с новорожденными поросятами. Надо было вырвать им острые верхние клыки, чтобы они не могли поранить себя или других, и подрезать хвосты, чтобы они не жевали их друг у друга и не заносили инфекцию. Свиноматкам все это не нравилось, но надо было ловить момент: первые несколько дней после рождения поросята почти не сопротивляются и только и делают, что спят. Мы кастрировали не меньше двадцати кабанчиков. К ужину с нас ручьями тек грязный пот: вентиляторы в свинарнике почти не спасали, так что, когда я вошла в гостиную с включенным кондиционером, меня пробрала дрожь. Душ, макароны с сыром на ужин и в кровать засветло.
Я лежала без сна в душной темноте, обнаженная, укрытая лишь простыней. То и дело приподнимала ее и смотрела на себя: на голубоватую бледную кожу, на груди с темными сосками, на сужающиеся округлые треугольники ног, оканчивающиеся торчащими вверх ступнями. Смотрела, и думала о сексе с Джессом Кларком, и чувствовала, как тело накрывает возбуждение: соски напрягаются, влагалище набухает и раскрывается, губы и подушечки пальцев становятся настолько чувствительными, что ощущается каждый их изгиб. Я повернулась на бок, груди прижались друг к другу. Слегка откинула простыню и увидела себя: все то же привычное тело, все те же привычные движения. Повернулась на живот, чтобы не смотреть, и уткнулась в подушку. Эти мысли, непривычные и волнующие, одновременно притягивали и отталкивали. Я начала погружаться в сон, возможно, чтобы поскорее от них отвязаться.
Тай повернулся во сне. Его рука легла мне на плечо, потом спустилась ниже, медленно, очень медленно, скользнула по спине, словно та была такой же длинной и выгнутой, как у свиноматки, описав плавную дугу от загривка до кургузого хвоста. Вздрогнув, я проснулась с мыслью о новорожденных поросятах. Тай лежал очень близко. Было жарко, ногой я чувствовала его эрекцию. Обычно мне не нравилось, когда муж вот так прижимался ко мне во время сна, но тогда фантазии разогрели меня. От ощущения близости его возбужденной плоти, ее настойчивого требовательного давления и от мыслей о ее плавной, весомой тяжести меня накрыло жаркой волной. Дыхание сбилось. Я обхватила его там и повернулась, потом убрала руку и притянула к себе. Мне хотелось чувствовать его, прикасаться к нему, но не руками. Тай проснулся. Я почти стонала, он в один миг оказался на мне. Такого я еще никогда не испытывала: возбуждение захлестывало, но все казалось мало. Часть меня была самкой, жаждущей, чтобы ее покрыли и оплодотворили. Тай прошептал: «Не открывай глаза», и я послушалась, не желая прерывать непривычный сон тела.
Потом, когда мы открыли глаза и вновь стали самими собой, я увидела, что на часах еще только четверть одиннадцатого. Отодвинулась от мужа на прохладную часть простыни.
– Мне понравилось, – сказал Тай. – Было здорово.
И положил руку мне на бедро, даже не глядя в мою сторону. В его голосе звучало легкое замешательство: такое не часто случается у нас в спальне. Я услышала шум бриза, шорох занавесок, дребезжание кормушек в свинарнике, далекий гул газующей машины. В небе висела полная луна, в ее свете мелькали тени летучих мышей. С улицы доносился треск цикад и собачий лай. Я заснула.
На следующий день с Джессом Кларком на разложенном сиденье старого пикапа посреди свалки я чувствовала себя гораздо скованнее. Руки и ноги одеревенели, натыкались на дверцы, цеплялись за обшивку, пихали Джесса под ребра и толкали в спину. Кожа казалась бледной, как у подземной незрячей твари. Когда Джесс наклонился, чтобы развязать кроссовки, щеки мои вспыхнули и покрылись липким потом. Выпрямившись, он уложил меня на сиденье. Я не смотрела, как он расстегивает рубашку.
– Все в порядке? – спросил он.
Я кивнула.
– Точно?
– У меня не очень большой опыт.
Он отстранился и стал неожиданно сдержанным.
– Все в порядке, – настояла я. – Продолжай.
Просить было унизительно, но это ничего. Прозвучало подбадривающе. Он улыбнулся.
Потом, когда уже все случилось, меня вдруг начало трясти. Джесс опять отстранился и застегнул три пуговицы у меня на рубашке.
– Замерзла? – спросил он. – Сегодня не больше тридцати градусов.
– Н-н-нет, скорее, страх.
Но вдруг я поняла, что страха больше не было, он испарился, и осталось только желание. Чистое, животное желание. До меня наконец дошло, что мы делаем, и тело словно проснулось и откликнулось так, как не откликалось, когда мы занимались сексом. Так, как никогда раньше. Желание взрывало меня, испепеляло, делало прозрачной. Джесс спросил:
– Ты в порядке?
– Обними меня и говори все что угодно, только не молчи.
