Я убеждала себя, что меня все устраивает и подобная дистанция – нормальный или даже единственно возможный вариант, потому что все прочие варианты, которые то и дело подбрасывало воображение, казались совершенно фантастическими. Когда я мечтала, как мы живем вместе где-то далеко отсюда, на западном побережье например, приходилось представлять не нас, а кого-то другого, потому что иначе разрывалась связь, ведь по сути у нас не было ничего общего, кроме прошлого и этой земли. Но о жизни здесь было даже страшно мечтать, тогда бы пришлось представить столкновения, взрывы и тектонические сдвиги, выбивающие почву из-под ног. Или что все разом умерли. И я представляла, подавляя страх, по своей обычной привычке воображать худшее. Иногда мне хотелось, чтобы Джесса вообще не было, но для этого пришлось бы представить, что он так и не вернулся (но он вернулся, и порой это вызывало у меня настойчивое сожаление) или что я умерла. Когда же я заставляла себя представлять, как он уезжает отсюда, возвращается в Сиэтл, женится и заводит детей, казалось, что лучше умереть, чем вернуться к прежней жизни до его возвращения.
– Хорошее место, – неожиданно сказал отец.
Я обернулась вправо, туда, куда он смотрел, но мы уже проехали.
– Ферма Ворда Ласалля? – спросила я.
Ворд был троюродным братом Кена Ласалля.
– Поля чистые.
– Я смотрю, ты снял повязку с щеки. Хорошо заживает.
– Пусть дышит.
– Сегодня, да. Но завтра, надеюсь, ты не полезешь в комбайн с открытой раной? У тебя есть антибактериальная мазь?
Молчание.
– Можно сегодня купить.
Глупо думать, что Джесс не найдет себе жену. Меньше всего он хочет быть как Лорен.
– Да что с тобой?
Я вздрогнула:
– Что?
– Что, черт побери, с тобой такое? Проехала фура, и ты чуть из шкуры не выпрыгнула.
Я не заметила никакой фуры.
Прошло всего пять дней, а меня и не узнать. Я отчетливо помнила то состояние силы, в котором покидала Джесса. Я хотела уйти. Я насытилась, наполнилась им, но при этом не ощущала ни бурлящего счастья, ни восторга, а лишь удовлетворение от доведенного до конца дела. Мы ничего друг другу не обещали, не говорили о будущем – та встреча казалась кульминацией нашего общего прошлого. Только кульминацией прошлого. И больше ничем.
Отчего я удивилась, обнаружив, что те чувства так быстро исчезли, сменившись страстным желанием новых встреч? А ведь сначала казалось, будто и одной хватит до конца жизни.
Отчего я удивилась, обнаружив себя перебирающей воспоминания о Джессе в попытках угадать его чувства и планы? А ведь я прекрасно знала его чувства и планы. Он ничего о себе не скрывал и был именно таким, как говорил: неприкаянным, беспокойным, мечущимся между американской алчностью и восточной безмятежностью. Я все прекрасно знала, но вдруг будто ослепла.
Отчего я удивилась, обнаружив, что все изменилось? Хотя, оглядываясь назад, видела, что сама мечтала об изменениях.
И еще я удивилась, обнаружив, что эти мысли неотвязно крутятся у меня в голове. Мне казалось, я беспрестанно говорю сама с собой, отдаю себе распоряжения, спрашиваю себя о своих истинных желаниях, сравниваю, обдумываю до мелочей поведение Джесса и мои чувства к нему – будто могу что-то решать. Неумолкающий диалог с собой шел на поверхности сознания, а где-то в глубине текли сладкие воспоминания о том, что сделал он и как отреагировала я, что он предпринял потом и как я ответила. Возбуждающие, похожие на сон фантазии почти без слов, с каждым разом все более яркие и напоминающие безумные мечты, которые изматывали меня. А еще глубже во мне жил зверь, голодная собака, остервенело бросающаяся на любые крохи внимания как на объедки с хозяйского стола.
Отец снова заговорил:
– В газетах пишут, что эта космическая штуковина, «Спейслэб» или как ее там, сейчас как раз над нами.
– Что?
– Штука из космоса, которая падает. Сейчас как раз над нами. Наведет тут шороху.
Я посмотрела на мелькающие вдоль дороги поля, совершенно плоские и беззащитные, и тут же воображение услужливо нарисовало мне несущиеся на них метеориты и космические капсулы, раскаляющиеся добела в атмосфере и оставляющие уродливые воронки в земле. Внутри все сжалось от страха. Это наверняка отец меня так перепугал; услышь я эту новость от кого-нибудь другого, так бы не отреагировала.
– Не волнуйся, – с напускной веселостью проговорила я. – Все, что упадет, сможешь забрать себе.
Он повернулся и посмотрел на меня.
– Это шутка, папа.
– Люди теперь ничего не остерегаются. Беспечные больно, потому что не ученые.
– От обломков станции не остережешься – слишком большие.
– Беспечно вообще было ее запускать. Но им же хуже.
– Да, пожалуй, – не я стала спорить, а потом добавила: – Не думала, что сегодня будет так жарко.
Мы въехали в Пайк, миновав элеватор, стоящий прямо у товарного железнодорожного пути. Кабинет мануального терапевта был в самом начале Главной улицы. Я поставила машину в тень, под навес.
– Ты куда? – удивился отец, когда я открыла дверь.
– Собираюсь пройтись по Главной улице. Вернусь, и поедем в «Пайкс-Пик» обедать. Не хочу сидеть в машине – очень жарко, – добавила я, заметив недовольство отца.
