Тысяча бумажных птиц полностью

Он сажал растения в уэльской деревне, в тренировочном лагере для новобранцев. Но потом его полк перебросили в пустыню, где ничего не росло. Там не было вообще ничего. Только смрад человеческой плоти, прожарившейся на солнце. Гарри помнит, как отгонял муху, севшую на кончик ствола его винтовки. Прицелился. Выстрелил.

– С нами служил один парень, который раньше работал садовником в Кью. Не расставался со своей записной книжкой с ботаническими зарисовками. Он рассказывал мне о каком-то ботанике, собиравшем живые образцы даже под перекрестным огнем. Но там, куда перебросили нас, не было ни черта. И там, в пустыне, он мне рассказывал об этих садах – о земном рае под названием Кью.

– Это он вас вдохновил?

– Наверное, после всех этих боев мне хотелось быть ближе к земле.

У него был удивительный голос, который воспринимался как бы и не ушами. Сила этого голоса заключалась не в громкости и не в тембре, просто каждое произнесенное им слово прорастало прямо в меня. Его пристальный взгляд словно пронизывал меня насквозь, вырывал сорняки, корни, цветы…

Он достал из кармана сигару и пошутил о лечебной природе растений. Обрезал кончик сигары серебряной карманной гильотиной. Дым был крепким и сладким, и я воспользовалась этим случаем и закурила сама. Пауза затянулась, но Гарри, кажется, не возражал. Он наслаждался своей сигарой размеренно и неспешно. Потом начал рассказывать об искусстве скручивать табачные листья в правильном порядке.

Гарри пытался вспомнить, как преодолеть неизмеримое расстояние между собой и другим человеческим существом. Он рассказывал Одри о том, как сочетаются друг с другом табачные листья, чтобы получилась идеальная гаванская сигара.

– Лист volado обеспечивает горение. Лист seco дает аромат, лист ligero[28] придает сигаре крепость.

Он знал, что не должен вступать в отношения с посетителями, но ему не хотелось прерывать это знакомство. Ему хотелось растянуть этот миг до бесконечности. Может быть, он способен на большее, чем думал сам; в конце концов, он же спас эту женщину. Но когда он рассказывал ей о capa, последнем, покровном листе, создающем оболочку сигары, он чувствовал себя идиотом.

Я поймала себя на том, что смотрю на его руки. Он жестикулировал, пока говорил, а я пыталась представить, что будет, если эти ладони, привыкшие выращивать жизнь, лягут мне на живот.

Мы сидели, почти прижимаясь друг к другу на узкой скамейке. В тесной нише под пагодой наша невольная близость была волнующей и тревожной. У него за спиной виднелись надписи, нацарапанные на кирпичах восемнадцатого века, – чьи-то инициалы, сердечки, символизирующие любовь. Мальчики-близнецы, которых я видела раньше, снова принялись носиться вокруг пагоды. Один из них запыхался, но старался не отставать от брата. Потом Гарри заметил, что я почти ничего не говорю. У меня жуткое чувство, что в ответ я кокетливо пожала плечами.

– Я не люблю говорить, я люблю слушать, – сказала она. – Чужие истории всегда интереснее.

После этого оба не знали, что говорить. Гарри беспокойно заерзал.

– Вам надо работать? – тихо спросила она.

– Что? Нет, сегодня уже не надо. Моя смена закончилась.

Их слова уплыли куда-то вдаль. Тишину нарушали только щелчки зажигалки. Сигара Гарри все время гасла, и ему приходилось прикуривать снова.

– Могу рассказать вам о пагоде во время войны, – предложил он. – Хотите послушать?

Он рассказал, как немецкие бомбардировщики уничтожили много построек в округе, но башня осталась нетронутой.

– Ее разломали британские конструкторы авиабомб. Пробили дыры на всех этажах, чтобы сбрасывать сверху модели снарядов.

– Чтобы проверить, как они будут падать?

– Да. Бомбы пошли!