Тысяча бумажных птиц полностью

– Добрый день, мадемуазель. Вы сегодня особенно прекрасны. – Господи, что он несет? Он кивнул на табличку на спинке скамейки. – Она пела J’attendrai[29] после высадки союзников в Нормандии. Видите, что там написано? «Дивное меццо-сопрано».

Одри присела в реверансе, а когда выпрямилась, они оба услышали, как кто-то плачет.

Обернувшись к оранжерее, они увидели все ту же девочку. Одной рукой она держалась за щеку; в другой сжимала подсолнух. Перед ней сидела на корточках женщина с черными волосами и стрижкой каре. Женщина рылась в рюкзаке, явно что-то искала.

Я встретилась взглядом с Гарри. Он заговорил о том, что случилось на переходе – ему показалась, что в моем взгляде мелькнуло разочарование, когда он не дал мне выскочить на дорогу прямо под колеса машины. Я не знала, что на это ответить, и попыталась придумать более-менее приемлемое объяснение: бывают дни, когда мне хочется убежать от своей жизни или как-то ее изменить, но… Гарри смотрел на меня так внимательно, что мне стало неловко. Потом он весь сгорбился, словно его придавила какая-то невыносимая тяжесть. Он сказал, что у меня есть многое, ради чего жить.

Гарри смотрел на веснушки Одри и не мог наглядеться. Было в ней что-то прозрачное, почти нездешнее. Час, который они провели вдвоем, был похож на охоту за призраками. Девочка отложила подсолнух и уже уходила вместе с черноволосой женщиной. Казалось, что обе несут в руках что-то нежное и очень хрупкое. Как будто они подняли с газона двух раненых птиц.

Гарри не знал, что и думать.

Он опустил глаза и увидел золотое кольцо у нее на пальце.

– Вы давно замужем?

– Восемь лет.

– Он хороший человек?

– Учитель музыки.

Она смотрела куда-то в даль, погруженная в свои мысли. Потом словно очнулась.

– Он только начал работать в школе. Две недели назад.

– Но детей у вас нет?

– Что?

Гарри все же сумел проговорить сквозь улыбку:

– Я заметил, как вы смотрели на эту девочку.

В миг пронзительной, острой тоски мне захотелось прижать руку Гарри к своему животу, но мимо промчалась женщина в желтом платье, напугав нас обоих. Она бежала босая. Одной рукой прижимала к себе младенца, в другой держала туфли. Она кричала: «Эмили!» Птицы в панике взмыли в небо.

Гарри сорвался с места. Сказал, что женщине нужна помощь. Извинился за то, что бросает меня, и велел быть внимательнее при переходе через улицу.

Подожди.

Но я не произнесла это вслух.

Вода в ванне остыла. Хлоя уже потеряла счет, сколько раз она перечитала одни и те же страницы. В глазах стоят жгучие слезы. Неимоверным усилием воли она возвращает себя в реальность, прислушивается – что делает Джона? – но слышит только ночную тишину.

Следующая запись – через несколько дней.

16 сентября

В газете – фотография той девочки. Рядом с фотографией ее мамы. Это желтое платье… оно не должно быть таким ярким. Это неправильно.

Я рассказала полиции все, что видела: Эмили Ричардс играет под буком, стоит у входа в Прохладную оранжерею, уходит с женщиной с черными волосами и стрижкой каре. Какой сегодня ужасный день. Какой чарующий день. Не знаю, что беспокоит меня сильнее: взгляд Гарри… или пропавшая девочка.

Хлоя включает горячую воду, неприкаянно слоняется из угла в угол, шмыгает носом, потом проверяет температуру и забирается в ванну. Погружаясь под воду с головой, она держит в уме одну дату: то злополучное тринадцатое сентября.