Таким самобичеванием я занимался через три дня после просветительной лекции. А в эти три дня ничего не происходило. Наши беседы с Рыжим, Джоном и Мери ограничивались обсуждением ресторанного меню, температуры воды в море и жалобами на духоту и влажность. Я смотрел телевизор, пытаясь понять, что происходит на острове, но, судя по репортажам, везде все было прекрасно. Лопались от спелости манго и ананасы, наливались золотом кукурузные початки, сытые коровы давали рекордные надои, куры непрерывно несли гигантские яйца, а на консервном заводе запустили новую линию по производству компота из ананасов. По вечерам на городских площадях проводились конкурсы танцев, все английские вывески сменили на испанские, а представитель Сеньора Гобернанте наградил команду школы номер пять за победу в национальном чемпионате по регби. Сам Сеньор Гобернанте появлялся на экране каждый день, сообщая, что страна достигла новых рубежей, практически полностью перестала зависеть от империалистов, и недалек тот день, что даже автомобили на острове будут местные, так как в следующем месяце будет заложен первый камень фундамента автозавода. Узнав об этом, Рыжий сказал, что осталось дождаться, когда тут объявят о создании космической программы.
Показывали и международные новости. Я с удивлением узнал, что после моего отъезда мир сошел с ума. Везде велись кровопролитные войны, один теракт следовал за другим, в катастрофах погибали сотни людей, тысячи людей ежедневно умирали от жары или голода, в Америке и Европе бушевали эпидемии, безработные и бездомные хотели объединиться, чтобы сбросить власть кровососов, в магазинах давка за дефицитными яйцами… В общем, только в Ла-Эсперансе протекала нормальная жизнь, которая становилась с каждым днем все лучше и лучше.
Я пытался узнать другие новости острова у своего куратора, но Хосе лишь улыбался, говорил, что Сеньор Гобернанте все держит под контролем и что нам надо немного потерпеть.
— Не сегодня завтра все ограничения будут сняты, — говорил он и переводил разговор на другую тему.
Солдаты по-прежнему охраняли территорию отеля. На море я часто видел военные катера, мчавшиеся вдоль берега и иногда совершавшие крутые развороты, поднимая стены брызг, пугая пеликанов, чаек и туристов, которые все еще пытались делать вид, что это нормальный курорт. Пару раз по ночам я слышал звуки автоматных очередей и даже отдаленные разрывы то ли гранат, то ли снарядов, хотел спросить об этом Хосе, но потом понял, что лучше промолчать — ведь Сеньор Гобернанте все держит под контролем, а если кто-то стреляет, то это стреляет кто надо и куда надо.
От скуки я побывал в библиотеке отеля и был поражен, увидев книги Маркеса, Оруэлла и даже переводы книг писателей из во всем виноватой Америки. Видимо, счастливые жители острова не портили себе настроение чтением, и Сеньор Гобернанте еще не озаботился навести порядок на культурном фронте. Впрочем, возможно, что у него пока до этого не дошли руки и вскоре выйдет указ, что в целях духовного очищения и во имя непрерывного счастья все книги, не воспитывающие верность идеалам Ла-Эсперансы, подлежат пересмотру и замене на издания, утвержденные Министерством Просветления.
Утром шестого дня моего пребывания в тропическом раю Хосе отвел меня в сторону и, смотря куда-то вдаль, сказал, что в кабинете управляющего состоится мое интервью. На мои удивленно поднятые брови Хосе не отреагировал и ничего больше объяснять не стал. Он постучал по циферблату часов, сделал озабоченное лицо, и исчез, как человек, который не хочет иметь к этому никакого отношения. «Дело срочное», — понял я и пошел на второй этаж, где располагался кабинет. Подошел к двери, обитой кожзаменителем, осторожно постучал, не дождался ответа, приоткрыл дверь, заглянул и увидел двух незнакомых мужчин. Один был в военной форме, кажется, полковник. Второй молодой, в рубашке с галстуком, но без пиджака. Они были заняты беседой и на меня не обратили внимания. Я кашлянул, военный медленно повернулся, увидел меня и ладонью пригласил заходить.
— Сеньор Кевин Тейлор? — спросил полковник.