Я зевнула, когда мы приблизились к границе города, но боролась со сном. Я хотела узнать, куда он вез меня.
Когда мы остановились снаружи театра Диксона, мой пульс участился. В этом театре я всегда мечтала выступать. Именно сюда я хотела вернуться, когда буду старше, став частью профессионального оркестра. В мой родной город.
Рун выключил двигатель, и я уставилась на впечатляющий каменный театр.
— Рун, что мы здесь делаем?
Рун выпустил мою руку и открыл свою дверь.
— Пойдем со мной.
Нахмурившись, я открыла дверь, чтобы следовать за ним, мое сердце было готово выскочить из груди. Рун взял меня за руку и повел к главному входу.
Был поздний воскресный вечер, но он вел нас прямо к главному входу. Как только мы оказались в тусклом фойе, я услышала тихие звуки произведения Пуччини на заднем фоне.
Моя рука напряглась в хватке Руна, он посмотрел на меня с ухмылкой на лице.
— Рун, — прошептала я, он повел меня по роскошной лестнице. — Куда мы идем?
Рун прижал палец к моим губам, сигнализируя мне замолчать. Я задумалась почему, но он повел меня к двери... двери, которая вела к бельэтажу театра.
Рун открыл дверь, и музыка накрыла меня как волна. Ахнув от громкого объема звуков, я последовала за Руном к передним сиденьям. Внизу был оркестр с дирижером. Я мгновенно узнала их: Камерный оркестр «Саванна».
Я была прикована, глядя на музыкантов, которые так пристально сфокусировались на своих инструментах, покачиваясь в такт музыке. Повернув голову к Руну, я спросила:
— Как ты все устроил?
Рун пожал плечами.
— Я хотел привести тебя на их выступление как положено, но завтра они уезжают заграницу. Когда я объяснил дирижеру, как сильно ты их любишь, он сказал, что мы можем прийти на их репетицию.
Больше ни одного слова не слетело с моих губ.
Я потеряла дар речи. Полностью.
Будучи не в состоянии адекватно выразить свои чувства, мою искреннюю благодарность за этот сюрприз, я положила голову ему на плечо и обняла его руку. Запах кожи проник в мой нос, когда мой взгляд сконцентрировался на оркестре внизу.
Я зачарованно наблюдала. Наблюдала, как дирижер умело руководил музыкантами во время репетиции: сольные номера, причудливые переходы, замысловатые созвучия.
Рун прижал меня ближе, пока я сидела как загипнотизированная. Время от времени я ловила на себе его взгляд: он наблюдал за мной, я наблюдала за ними.
Но я не могла оторвать взгляда от сцены. Особенно от части с виолончелью. Когда глубокие интонации стали отчетливыми и явными, я позволила себе закрыть глаза.
Это было прекрасно.
Я могла так отчетливо представить себя: как сижу среди коллег-музыкантов, своих друзей, смотря на театр полный людей, которых я знаю и люблю. Рун сидит и смотрит с фотоаппаратом вокруг своей шеи.
Это была самая идеальная мечта.
Это была моя самая большая мечта, сколько я себя помнила.
Дирижер призвал музыкантов затихнуть. Я наблюдала за сценой, как все, кроме главной виолончелистки сложили свои инструменты. Женщина, которая выглядела лет на тридцать, потянула свой стул на середину сцены. Кроме нас не было ни одного зрителя.
Она уселась, а ее смычок замер на струнах в ожидании начала. Она сконцентрировалась на дирижере. Когда он поднял свою палочку, призывая ее начать, я услышала первые ноты музыки. И в это мгновение я полностью затихла. Я не смела дышать. Я не хотела слышать ничего, кроме самой идеальной мелодии, которая когда-либо существовала.
Мелодия «Лебедь» из «Карнавал Животных»4 донеслась до наших мест. Я наблюдала, как виолончелистка полностью окунулась в свою музыку, ее выражение лица передавало эмоции с каждой новой нотой.
Я хотела быть ею.
В этот момент я хотела быть виолончелисткой, которая так прекрасно играла эту симфонию. Я хотела, чтобы мне оказали доверие — доверие принять участи в этом выступлении.
Все померкло, когда я наблюдала за ней. Затем я закрыла глаза и позволила музыке завладеть моими ощущениями. Я позволила ей увлечь меня в свое путешествие. Когда темп увеличился, а вибрации красиво эхом отдавались от стен театра, я открыла глаза.
И слезы полились.
Слезы полились, как и требовала музыка.
Рука Руна напряглась в моей, и я ощутила его взгляд на себе. Он беспокоился, что я расстроилась. Но я не была расстроена. Мое сердце парило. Парило в блаженной мелодии.
Мои щеки были влажными, но я позволяла слезам катиться. Вот почему музыка была моей страстью. Это магическая мелодия, способная привнести жизнь в душу, могла быть создана из дерева, струн и смычка.
И я осталась в таком состоянии. Осталась, пока последняя нота не уплыла к потолку. Виолончелистка подняла свой смычок, только затем она открыла глаза, направляя свой дух упокоиться у себя внутри. Потому что я знала, что она чувствовала. Музыка перенесла ее в отделенное место, о котором знала только она. Она переместила ее.
На какое-то время музыка наградила ее своей силой.
Дирижер кивнул, и оркестр ушел за кулисы, позволив тишине занять пустую сцену.
Но я не повернула голову, пока Рун не сел ровно, положив руку мне на поясницу.
