Якоб де Зут, изучающий опись товаров у открытого окна, поначалу не верит своим ушам…
– Смущают только свой покой. А он сильнее – с ним победа!
…Но как бы невероятно это ни было, над заливом Нагасаки плывет мелодия христианского гимна.
– Его враги запомнят впредь, что истина неотвратима…
Якоб выходит на веранду и смотрит вдаль, где виднеется фрегат.
– И он сумеет одолеть путь пилигрима.
Каждая нечетная строка гимна – вдох, четная – выдох.
– Проходим мы свой путь земной с Твоею, Господи, защитой.
Якоб закрывает глаза, чтобы лучше улавливать английские фразы…
– Мы знаем, ждет нас мир иной – врата в жизнь вечную открыты.
…и отделять каждую от эха предшественницы.
– Сомнения и страхи, прочь! Царем Небесным мы хранимы.
Этот гимн – вода и солнечный свет, и Якоб жалеет, что они не обвенчались с Анной.
– Трудиться будем день и ночь. В путь, пилигримы!
Племянник пастора ждет следующего куплета, но больше ничего не слышит.
– Приятная песенка, – замечает Маринус от дверей Морского зала.
Якоб оборачивается:
– Вы говорили, что гимны – это «песни для детей, которые боятся темноты».
– Говорил? Что ж, к старости становишься менее категоричным в оценках.
– Маринус, это было меньше месяца назад!
– А-а. Ну, как говорит мой друг-священник, – Маринус облокачивается на поручень, – в нас достаточно религиозности, чтобы ненавидеть, но недостаточно, чтобы любить. Должен сказать, новое жилище вам к лицу.
– Это жилище управляющего ван Клефа, и дай бог, чтобы он сегодня же сюда вернулся. Я серьезно! Бывают минуты, когда мне хочется заплатить англичанам, лишь бы они оставили у себя Фишера, но Мельхиор ван Клеф – человек справедливый, по меркам Компании… А всего четыре ответственных служащих для Дэдзимы – не столько недобор, сколько вообще ничто.
Маринус смотрит в небо.
– Идите поешьте. Мы с Элатту взяли для вас на кухне вареной рыбы…
В столовой Якоб из принципа садится на свое обычное место. Он спрашивает Маринуса, приходилось ли тому раньше иметь дело с офицерами британского флота.
– Не так часто, как можно подумать. Я переписывался с Джозефом Бэнксом и с некоторыми английскими и шотландскими философами, но их языком я не владею в полной мере. Это довольно молодая нация. Вы же, наверное, познакомились с кем-нибудь из офицеров, когда жили в Лондоне? Два или три года, верно?
– Всего я там провел четыре года. Главный пакгауз моего начальника был недалеко от доков Ост-Индской компании, чуть ниже по реке, и я мог наблюдать сотни линейных кораблей, когда они проходили мимо. Лучшие корабли в британском флоте – а значит, и во всем мире. Но круг моих знакомых англичан сводился только к служащим пакгауза, писцам и счетоводам. Для людей светских и военных младший канцелярист из Зеландии с ужасным голландским акцентом – все равно что невидимка.
В дверь заглядывает д’Орсэ:
– Господин управляющий, пришел переводчик Гото.
Якоб оглядывается, ищет глазами ван Клефа, потом вспоминает:
– Пригласи его сюда, д’Орсэ.
Гото входит, серьезный и сосредоточенный, как того требует сложившееся положение.
– Доброе утро, господин исполняющий обязанности управляющего! – Переводчик кланяется. – И доктор Маринус! Я нарушить завтрак, извините. Но инспектор в Гильдии срочно меня отправить узнать о военный песня на английский корабль. Англичане петь такой песня перед атака?
– Атака?
Якоб снова бросается в Морской зал и хватает подзорную трубу, но фрегат не сдвинулся с места. Якоб запоздало понимает, откуда недоразумение.
– Нет, господин Гото, англичане пели не военную песню. Это был гимн.
Гото озадачен.
– Что есть «гимн» или кто есть «гимн»?
– Гимн – это такая песня. Ее поют христиане, обращаясь к Богу. Это своего рода молитва.
Якоб не отрывается от подзорной трубы. На палубе фрегата происходит какая-то суета.
– Рукой подать до скалы Папенбург, – замечает Маринус. – Тот, кто утверждал, будто история не знает чувства юмора, умер слишком рано.
Гото не все улавливает, но понимает, что здесь был злостно нарушен священный указ сёгуна о запрете христианства.
– Очень серьезно, очень плохо, – бормочет переводчик. – Очень… – Он ищет подходящее слово. –
– Если я не ошибаюсь… – Якоб все еще наблюдает за кораблем. – Там что-то затевается.
Богослужение закончилось, навес убрали.
– По веревочной лестнице спускается кто-то в камзоле цвета овсянки…
Ему помогают устроиться в шлюпке, пришвартованной к кораблю в носовой части, по правому борту.
Окликают одну из кружащих рядом японских сторожевых лодок.
– Сдается, помощник управляющего Фишер отпущен на свободу…
Якоб не был на причале ни разу за прошедшие с его приезда год и три месяца. Скоро сампан подойдет на расстояние оклика. Уже можно узнать переводчика Сагару – на носу лодки, рядом с Петером Фишером. Понке Ауэханд обрывает мелодию, которую напевал без слов.
– Чем дольше здесь сидишь, тем сильней мечтаешь: скорей бы тот день, когда мы вырвемся из этой тюрьмы, верно?
Якоб думает об Орито, вздрагивает и отвечает:
– Да.
Маринус горстями нагребает в мешок склизкие водоросли.
–
