Якобу не спится в кровати управляющего ван Клефа. По вечной своей привычке составлять списки он мысленно составляет список причин, отчего не может сомкнуть глаз. Во-первых, блохи в кровати управляющего ван Клефа; во-вторых, праздничный напиток Барта под названием «Дэдзимский джин», названный так потому, что пахнет чем угодно, только не джином; в-третьих, устрицы, которых прислал градоправитель Сирояма; в-четвертых, представленный Коном Туми убийственный перечень ущерба, нанесенного имуществу Дэдзимы; в-пятых, назначенные на завтра встречи с Сироямой и чиновниками городской управы; и в-шестых, мысленная учетная запись о событии, которое история назовет Инцидент с «Фебом», и подведение итогов этого события. В графе «прибыль» – англичанам не удалось выманить ни черешка гвоздики у голландцев и ни крупинки камфоры у японцев. Еще два или три поколения об англо-японском договоре и помыслить будет невозможно. В графе «убытки»: на фактории остались всего восемь европейцев и горстка рабов, это настолько мало, что не назвать даже «костяком», и если до следующего лета не придет корабль – а он придет едва ли, если Ява в руках британцев и Объединенная Ост-Индская компания прекратила свое существование, – то придется брать займы у японцев, чтобы покрыть текущие расходы. Обрадуются ли японцы «давнему союзнику», когда он явится с протянутой рукой, особенно если будут считать, что голландцы отчасти виноваты в нападении «Феба»? Переводчик Хори принес известия о потерях в городе: шестеро солдат убиты на площади Эдо и еще шесть ранены; несколько горожан погибли при пожаре, когда ядро попало в кухню в округе Синмати. Переводчик намекнул, что политические последствия еще более значительны.
«Никогда не слышал о двадцатишестилетнем управляющем факторией…»
Якоб мечется в кровати, ворочаясь с боку на бок.
«…и о фактории, на которую сыпалось бы столько происшествий, как на Дэдзиму».
Он скучает по Высокому дому, но управляющий должен спать поблизости от сундуков с казной.
На следующее утро Якоба встречают у городской управы переводчик Гото и камергер Томинэ. Томинэ извиняется за то, что просит Якоба перед встречей с градоправителем выполнить неприятную процедуру: накануне вечером возле скалы Папенбург рыбаки выловили тело иностранного матроса. Мог бы управляющий де Зут осмотреть труп и сказать, не с «Феба» ли он?
Якоб не боится трупов. Он всегда помогал дяде на похоронах.
Камергер ведет его через внутренний двор к пустующему амбару.
Он произносит незнакомое Якобу слово; Гото поясняет:
– Место, где ждать мертвый труп.
«Морг», – понимает Якоб.
Гото просит Якоба научить его этому слову.
У входа стоит пожилой буддийский монах с ведром воды.
– Чтобы очистить, – объясняет Гото, – когда уходить… из морг.
В помещении одно маленькое окошко и пахнет смертью.
На носилках лежит молодой матрос-метис с тонкой косицей.
На нем только холщовые матросские брюки и татуировка в виде ящерицы.
От окна через открытую дверь тянет сквозняком.
Он шевелит волосы мертвеца, подчеркивая неподвижность тела.
При жизни эта серая кожа, наверное, отливала золотом.
– Какие вещи при нем нашли? – спрашивает Якоб по-японски.
Камергер снимает с полки поднос. На подносе лежит британский фартинг.
На лицевой стороне монеты надпись «GEORGIVS III REX»[29], на обратной – аллегорическое изображение Британии.
– Никаких сомнений, – говорит Якоб, – это был матрос с «Феба».
–
«На этот вопрос могут ответить только его матушка и Создатель», – думает Якоб, а вслух отвечает, обращаясь к Гото:
– Пожалуйста, скажите Томинэ-сама, что отец этого матроса, вероятно, был европейцем, а мать, скорее всего, негритянка. Я так предполагаю.
Камергер все еще не удовлетворен ответом.
– Но он англичанин?
Якоб переглядывается с Гото: от переводчиков часто хотят получить не только ответ, но и средства к его пониманию.
– Если бы у меня родился сын от японки, – спрашивает Якоб, – он был бы голландцем или японцем?
Томинэ невольно морщится от такого бестактного вопроса.
– Наполовину.
Якоб молча указывает на труп: «Вот так и он».
– Все же, – настаивает камергер, – что говорит управляющий де Зут: он англичанин?
Утреннюю тишину тревожит воркование голубей под карнизом.
Якобу страшно не хватает Огавы. Он спрашивает Гото по-голландски:
– Чего я не понимаю?
– Если иностранец – англичанин, – отвечает переводчик, – тело бросят в канава.
«Спасибо!» – думает Якоб.
– А иначе – похоронят на кладбище для иностранцев?
Умница Гото кивает:
– Управляющий де Зут говорить верно.
– Господин камергер! – Якоб обращается прямо к Томинэ. – Этот юноша – не англичанин. У него слишком темная кожа. Пусть его похоронят… – «По-христиански». – На кладбище на горе Инаса. Пожалуйста, положите с ним в могилу эту монету.
На середине коридора, ведущего к залу Последней хризантемы, имеется всегда пустой дворик, где у маленького пруда растет клен. Якоба и Гото просят подождать на веранде, пока камергер Томинэ переговорит с градоправителем.
Красные листья проплывают над чуть смазанным солнцем, пойманным в темной воде.
