Повзрослевшие в завтра —за условные тридцать,мы глотаем на завтракшум аорты, сестрица.Мы не переиначимсвет софитам незримымнад мальчишье-девчачьимнад кустом опалимымслов, чья вечнокустарностьжжет сильней, чем молитва.Бытие – это парностьв солипсоиде ритма,даже если боренийс учащенным собоюполон род наш, ведь время —это, внутренне, двое.Под старенье старанийдух твой мускульно вызрел…Жизнь всегда слишком раннийхолостящийся выстрелтам, где звучна лишь память —в двойство звательный поезд,нас врожденный избавитьот забвения то есть.<p>II</p>Двоих ли нас я вижу, одного лисебя – твоей всё милующей волене стать иной,и нежному бесстрашию едва ли,горящему о всякой Божьей твари,судьба виной.Давно, возможно, были мы подробнымединым космосом внутриутробным,огнем веществ.Но брызнул мир, в сознанье наше целясь:единокровная распалась целостьдвоих существ,в твоем, моем рожденье иссякая.Под сердцем билось время, вовлекаяи нас в игру…Вселенная, как мать, всегда чреватакороткой жизнью – лишь одной на братаи на сестру.13–17 февраля 2010<p>Пчелиная песнь</p><p>(Тени голландцев в «Звезде»)</p>Сманил нас мед небесный забыть лугов цветенье, сманил нас мед небесный оставить улей тесный. Волшебное гуденье из высей изумрудных, волшебное гуденье,чье беспробудно бденье, ведет нас, безрассудных, в сиянье ледяное, влечет нас, безрассудных,к цветам созвездий чудных. От родины и роямы к тайнам полетели — от родины и роя, отринув всё земное. Но кто ж на самом деле страстей остудит жженье — и кто ж на самом делебессмертье встретит в теле. Само изнеможенье,пронзенное сверканьем, само изнеможенье бесплодного движенья, мы вознеслись и канем, бесцельно и бестело, мы вознеслись и канем,бесплотной хрупью станем —скольженьем хлопьев белых, летящих вниз безвольно, скольженьем хлопьев белых меж ульев опустелых.Мартинус Нейхоф. «Песнь неразумных пчел»(перевод с нидерландского Ирины Михайловой и Алексея Пурина)<p>«Расставлен зал, умолк вседневный труд…»</p>
