Тысячеликий Эрос полностью

4. Бисексуальные желания детства. Как уже обсуждалось во Введении, в норме ребенок идентифицируется с обоими родителями и желает для себя привилегий и волшебных сил каждого родителя. Эти атрибуты обычно символизируются половыми органами родителей. В той мере, в какой мужское и женское начало человека хорошо интегрировано и признано им, все мы в потенциале можем творить, так сказать, сублимировать невозможное желание быть представителем обоих полов и создавать детей с обоими родителями. Такое решение позволяет нам создать партеногенетических¹¹ «детей» в форме творческой продукции.

Упомянутые выше четыре фактора (борьба творца со средством выражения и со своими проекциями на публику, сила догенитальных влечений и важность психической бисексуальности) можно, фактически, рассматривать, как четыре варианта первичной сцены, каждый из которых может стать источником плодовитости или бесплодия. Таким образом, вдобавок к силе инстинкта, питающей эти четыре ситуации, каждая из них также психически представлена, как запрещенная или чреватая опасностью для Я или анонимного другого. Пожалуй, нет такого творческого акта, который не переживался бы бессознательно как акт насилия и греха: ты отважился играть в одиночку, через тобой избранное средство выражения, чтобы достичь тайных либидинозных, садистских и нарциссических целей; ты отважился показать конечный продукт всему миру; ты, в своей продукции, отважился пользоваться догенитальной сексуальностью, со всей сопутствующей ей амбивалентностью; наконец, ты отважился, в своей бессознательной фантазии, «украсть» детородные органы и силы родителей и с помощью этого наворованного богатства создавать своего собственного творческого «отпрыска».

Этот взгляд будет развиваться в клинических отрывках, для иллюстрации способов, которыми догенитальные и бисексуальные желания могут играть решающую роль как в стимуляции, так и в параличе творческого процесса. Эти бессознательные желания являются важными сферами психоаналитического исследования в случаях творческого торможения.

Догенитальная сексуальность вовлекает в себя одновременно все пять чувств и все телесные функции, и из этого черпает свою значимость и богатство. Некоторые чувства, эрогенные зоны и телесные функции часто бессознательно переживаются, как запретный источник наслаждения или как потенциально опасные и насильственные. Например, принятие в свое тело и психику впечатлений, полученных через какое-либо из пяти чувств, само по себе является творческим актом. Художник (в любой сфере) неизменно вдохновлен чем-либо из внешнего мира, и когда эти впечатления, ощущения и мысли психически инкорпорируются, они оплодотворяют внутреннюю психическую реальность творческого сознания. Однако это вечное движение между двумя мирами, внутренним и внешним, может переживаться и страшить как оральное поглощение или деструктивный акт.

Я вспоминаю портретиста, который, вопреки странной абстрактной технике, создавшей ему определенную репутацию, обычно успешно достигал сходства. Тем не менее, он постоянно уничтожал портреты, которые были чрезвычайно значимы для него. В нашей аналитической работе мы пришли к осознанию того, что в мегаломанической и как бы детской манере он брал на себя ответственность за отчасти парализованное лицо матери, которое он, в своих бессознательных фантазиях, атаковал и пожирал ртом и глазами. В сущности, он провел свою жизнь, пытаясь исправить катастрофические повреждения, «нанесенные» его инфантильными оральными проекциями. Его абстрактные портреты были взрывными атаками на видимый мир, и одновременно с этим, возмещением ущерба, так как они восстанавливали удивительное сходство с оригиналом.

Похожая бессознательная драма была обнаружена в ходе анализа пластического хирурга, который говорил, что его мать была необычайно уродлива. В нескольких редких случаях, когда его работа не была безупречной, его самоуничижение позволило нам раскрыть бессознательные фантазии о том, что это он изуродовал свою мать. Любой пациент, напоминавший ему его мать, приводил его в состояние чрезмерной тревоги. К тому же, посредством своего очень оригинального хирургического изобретения, он был способен проводить свои операции с тем же самым насилием, которое он испытывал в своем раннем отношении к матери. «Я режу, чтобы лечить»,— заявил он однажды, когда столкнулся с тем, что расценил как незаслуженную критику от других медицинских специалистов. Разбирая эту фразу, мы выяснили, что через резание он удовлетворяет различные догенитальные влечения, одновременно возмещая воображаемое разрушение, автором которого он себя считал. С этих пор он воспринимал критику без страданий.