Тысячеликий Эрос полностью

На следующий день Бенедикта рассказала сон, тема которого сводилась к тому, что гетеросексуальное желание и любовь ведут к смерти. В последние месяцы она говорила о своем сильном влечении и восхищении одним молодым человеком — кларнетистом. Хотя влечение оказалось взаимным, Бенедикта запретила себе действовать в соответствии со своим желанием на основании того, что этот ее друг был гораздо моложе ее. К тому же, поскольку она знала его мать, она отвела ему в своем сознании роль сына. Другими словами, она переживала эти отношения и их привлекательность, как инцестуозные по природе.

Бенедикта: В моем сне я восхищалась редкой и красивой птичкой... заключенной в кларнет. Я следила за ней как зачарованная. Затем я повернулась, чтобы рассказать об этом вам, и увидела на вашем лице взгляд , полный совершенного ужаса, потому что птичку раздавили в музыкальном инструменте. Его кровь (это был самец, я как-то узнала это) текла из всех дырочек, и его тело было изорвано в клочки. Я вдруг поняла, что он сейчас умрет и... проснулась.

Цепочка ассоциаций, возникшая в моем собственном сознании, пока я слушала рассказ Бенедикты о ее сне: птичка, чье тело было разорвано, и кровь, которая терялась через дырочки, вызвали у меня мысль о том, что этот образ мог иметь отношение к фантазиям Бенедикты о раке прямой кишки и смерти ее отца. Эта гипотеза подкреплялась еще и тем, что табу на инцест в сознании Бенедикты ассоциировалось с кларнетистом. Далее, инструмент мог стать во сне психическим представительством собственного полового органа Бенедикты, как опасного для любого мужчины, по отношению к которому она чувствует сексуальное влечение. Кроме того, в сновидении был проблеск странной и пугающей первичной сцены, воображаемой ребенком. Моя роль в сновидении сводилась к тому, чтобы показать Бенедикте ее ужас. (Аналитику обычно достается именно эта роль!) Ассоциации Бенедикты приняли этот фактор за отправную точку.

Бенедикта: Моя первая мысль... Я хочу, чтобы вы потрясли меня, возможно, ударили бы мне по мозгам своими интерпретациями. Как вчера... о моей матери, убившей отца, съев его. Может быть, женщины могут также и раздавить мужчин до смерти.

Дж.М.: [Сейчас Бенедикта приглашает меня совершить вербальное насилие; своими словами я должна воплотить кастрационный и смертоносный образ, который маленькая Бенедикта в прошлом приписывала своей матери. Исследуя свои чувства переноса, Бенедикта задумалась о ярости и неистовой ревности, которые она испытывала к другим моим пациентам, а также о гневе, который она почувствовала, обнаружив имя моего мужа на почтовом ящике при входе в дом.]

Бенедикта: В сущности, я хочу не только быть вашей единственной пациенткой, но и единственным человеком в вашей жизни.

Дж.М.: Поглотить меня?

Бенедикта: Да! Неужели я хочу раздавить вашу жизнь? Боже мой, я точно такая же, как моя мать! [Фаллическая кастрация, представленная во сне, скрывает прототипную кастрационную фантазию, в которой сама жизнь подвергается опасности.] Под маской любви моя мать высасывала кровь у меня из вен. [Длинная пауза] Это ужасно, обнаружить, что существует часть меня, желающая делать с людьми, которых я люблю, то же самое — особенно с мужчинами. Я никогда не позволяла себе любить и желать мужчину сексуально. Но когда моя любовь — женщина, это нечто иное. В любви я совершенствовала свое тело через тело другой женщины — при том, что она сама любила свое тело и получала удовольствие от занятий любовью. Потому там и не было смертоносного обмена. Это единственная вещь, которую моей матери не удалось раздавить и уничтожить!

Бенедикта хранила молчание, размышляя о меняющихся образах сновидения и последующих мыслях. Перед самым концом сессии она задала острый вопрос: «Но в чьем же теле я живу?» Тут Бенедикта затронула свое замешательство по поводу собственной сексуальной идентичности, и даже своей идентичности как отдельной личности, которое мучило ее с раннего детства.

Заключительный фрагмент этой фазы ее анализа иллюстрирует связь между идентификациями с родителями и построением сексуальной идентичности. В случае Бенедикты эта задача развития оказалась более сложной из-за внезапной потери отца. Травма не могла быть психически проработана, потому что мать сама не могла с ней справиться. Следующие фрагменты анализа были записаны на пятом году нашей совместной работы.