Оно называется «Calencrier», что является игрой слов:
Calendrier — календарь и encrier — чернильница, то есть, получившееся слово вызывает ассоциации между хранилищем воспоминаний и творчеством писателя.
Calencrier
J’ai onze arts de plus que топ рёге, c ’est contre-nature.
J’ai cinquante ans et sans doute que je n ’ai pas fini de prendre de l ’avance sur lui qui en a trente-neuf a tout casser, je veux dire a tout jamais.
Je l ’ai connu, mais та memoire pas. Sa mort a suivi de trop pres та nais-sance, de dix-huit mois m ’a-t-on dit, pour que та memoire aitpu prendre ses habitudes. Mais un jour, celui de mes trente-neuf ans a moi, та memoire m ’a joue un tour. De magie. Elle a emerge de la surface, opaque pourtant, d’un miroir. Un miroir a main, lache aussitot. Sept ans de malheur. Plus quatre. J’ai onze ans de plus que топ рёге, c ’est contre-nature.
Calencrier. Sorti a l ’instant de la plume de mon stylo a reservoir, ce sera dasormais le titre de та vie. Calencrier: jeu de mot. Justement.
Contre nature, elle aussi, I’encre est moins soumise que I’eau de la clep-sydre. Elle remonte le temps, le suspend, le courbe en pleins et en delies. Sous son empire, le temps n ’a plus corns.
L ’encre est moins visqueuse que le sperme, mais c ’est elle, seule, ne fecondant que le papier, qui engendre. Etre l ’enfant de l ’encre qui paraphe son propre extrait de naissance. Ou ne pas etre.
L ’encre est moins epaisse que le sang. Elle ne coagule pas, vous tuant d’une embolie de la memoire. Elle coule, fine comme les traits de Г alphabet ou des chiffres, et d’elle en decoule la seule verite: bleue nuit sur blanc.
La verite est au fond du puits. Calencrier, puits du temps passe.
Вот мой перевод:
Чернильный календарь
Я на одиннадцать лет старше моего отца. Это против природы.
Мне пятьдесят, и, без сомнения, я буду становиться старше его, так как ему было всего тридцать девять, и таким он остался навсегда.
Я знала его, а моя память — нет. Его смерть последовала слишком быстро за моим рождением; мне говорили — восемнадцать месяцев. Слишком мало, чтобы в памяти остался след.
Но однажды, на тридцать девятом году жизни, моя память подшутила надо мной. Магически. Она появилась на поверхности скрытого зеркала. Ручного зеркальца, которое быстро разбилось. Семь лет несчастий. Затем — четыре. Я на одиннадцать лет старше моего отца. Это против природы.
Чернильный календарь. Сейчас текущий с моего пера, теперь он станет заголовком жизни. Чернильный календарь. Игра словами. Но она точна. Чернил ведь тоже нет в природе, и они подвластны времени куда меньше воды, утекшей в водяных часах. Чернила чинят время, приостанавливают его, гнут его сполна и слегка. Под их властью время больше не бежит.
Чернила не так липки, как сперма, но они одни способны оплодотворить бумагу, и она родит. Быть ребенком чернил, который подписывает свое собственное свидетельство о рождении. Или не быть.
Чернила не так густы, как кровь. Они не свертываются, чтобы убить тебя, закупорив память. Они текут, отчетливые, как очертания букв и цифр, и из них вытекает единственная истина: сине-черная на белом.
Истина лежит на дне колодца. Чернильный календарь, колодец прошедших времен.
