Тысячеликий Эрос полностью

Затем мы разбирали противоречивые чувства Бенедикты, последовавшие за смертью мужа Фредерики. С одной стороны, он, должно быть, умер до того, как она почувствовала уверенность в своем месте в мире. В ее воображении — это его смерть позволила ей обладать тем, что она не решалась взять от своей матери,— собственной женственностью, полученной в дар от другой женщины через ее женственность. В то же время, глубоко бессознательная фантазия вынуждала ее искать любой возможный след живой отцовской фигуры, которую она могла бы нести в себе. Через иллюзорное «гормональное изменение» она, кажется, довела до конца фантазию о поглощении мертвого мужа своей любовницы. Верила ли она в детстве в то, что она стала своим потерянным отцом путем схожего процесса первичной интернализации? В поиске обладания психическим представительством обоих родителей, способных придать ей статус личной и сексуальной идентичности, ценой, которую ей, видимо, пришлось заплатить за это, была ее собственная кастрация — потеря ее женственности.

Бенедикта: Вы были первым человеком, который сказал мне, что у меня было двое родителей. Сейчас я вижу, что я сохранила живые следы моего отца везде — и внутри себя, и снаружи. [Я подумала про себя, что и профессиональная, и любовная жизнь Бенедикты является живым памятником ее умершему отцу.] Я думаю еще, что вы, или любая женщина, должны остерегаться меня, так как у меня нет собственного женского тела. Я вновь получаю его только через тело другой женщины.

Дж.М.: Чтобы иметь собственное тело,— чтобы быть женщиной — вы должны лишить этого меня? Двух женщин быть не может?

Мне пришло в голову, что бессознательные идентификации в чем-то схожи с личной свободой. Свобода теряет свое значение, если сперва нужно на нее спросить позволения. Человек должен протянуть руку и взять ее! Чтобы установился твердый смысл сексуальной идентичности, нужна свобода для интернализации психических представительств обоих родителей. Понимание собственной сексуальности происходило у Бенедикты в смущающих, ограничивающих и травматических обстоятельствах, которые оставили ее лишь с частичной родовой и сексуальной идентификациями.

Бенедикта: Да! Это так, как будто я должна отобрать что-то у вас, но я не знаю, почему. Я все еще не могу представить, что может быть вашим уродством, а может, я передала вам свое воображаемое уродство?

Во всяком случае, у меня была об этом важная мысль. Я сказала себе, что я люблю вас и это неважно, какое уродство или телесный дефект вы, возможно, скрываете, это абсолютно не изменило моих чувств к вам.

Дж.М.: Другими словами, вы никогда не были уверены, что это также верно и для вас,— что вы тоже можете быть любимой, независимо от того, какое у вас тело и пол?

Бенедикта: [Последовало удивленное молчание, прежде чем Бенедикта смогла заговорить; когда она ответила, ее голос дрожал от слез.] Как странно... я никогда не верила в то, что я могу быть любимой, с моим телом, с моим полом. Просто такой, какая я есть. Просто потому, что я — это... я.

В течение нескольких недель, последовавших за этой фазой ее анализа, Бенедикта набралась смелости попросить свою мать рассказать ей более подробно об отце и ее отношениях с ним перед смертью. Ее мать ответила, что этот человек, возможно, не имеет никакого значения для Бенедикты, потому что дети этого возраста ничего не знают о своих отцах! Столкнувшись с настойчивостью Бенедикты, она добавила, что это ее отец заботился о ней, когда у нее резались зубки или она беспокойно спала. Он также постоянно помогал ухаживать за ней, потому что, в отличие от матери, не страдал отвращением к грязным пеленкам. «При виде его, ты приходила в возбуждение, прыгала в своих пеленках, полных дерьма, а он хватал тебя и обнимал, как будто ему это было абсолютно безразлично. Как видишь, он не был классическим отцом». [Когда Бенедикта рассказывала об этом трогательном воспоминании, ее голос оборвался рыданиями. Я тоже готова была расплакаться.]

Бенедикта: Я не понимаю, почему это так меня тронуло.

Дж.М.: Возможно, потому, что, не осознавая этого, ваша мать предоставила доказательство того, что ваш отец любил вас полностью; для него ваше тело и все его функции были драгоценными — как и вы сами.

При этом же разговоре Бенедикта выяснила, что ее отец умер, когда ей было 18 месяцев, а не 15, как она всегда думала. Его исчезновение из ее жизни тремя месяцами раньше было приравнено ко времени его смерти.