[Впервые за годы нашей совместной работы, Бенедикта наконец признает свою инфантильную мегаломанию, общую для всех детей,— веру в то, что она ответственна за все, что когда-либо случалось в ее прошлом. После долгого молчания она продолжает.] Знаете, когда твоя собственная мать не может ответить на вопрос, все рушится. До этого она всегда казалась такой умной. Когда однажды ты задаешь вопрос, а она не может ответить, ты сразу превращаешь ее в дуру! Если бы я не задавала никаких вопросов... впрочем, какая разница, что бы тогда было!
Дж.М.: «Не спрашивай, и я тебе не совру»?
Бенедикта: Именно! Если бы я не задавала вопросов, мне бы так не врали! Да, это я превратила ее в лгунью. Я это с ней сделала. Итак, вы показываете мне, что мое заявление о ее фальши — это одна из фальшивых нот в моей песне? Это как-то связано с тем, что я не могу писать?
Дж.М.: Может быть, вы задаете своим персонажам неправильные вопросы? [Я должна признать, что я не понимала, что побудило меня сказать это, или что у меня было науме, но, как мы увидим, этот вопрос расшевелил в Бенедикте некоторые важные идеи.]
Бенедикта: Да! Еще до того, как я ловлю их в капкан слов, я уже запираю их, запихиваю их обратно в дом, где они не могут дышать или жить, точно так же, как я запихивала мою мать в дом ее матери. А потом, после того, как мы уехали от бабушки, чтобы жить в другом доме, я действительно чаще всего чувствовала, что стыжусь своей матери, особенно со всеми ее любовниками. Они были наказанием за мои преступления, за то, что я не сохранила жизнь своему отцу, за все, что я сделала ей. Я не принесла ей ничего, кроме вреда. Любовники существовали для того, чтобы сделать то, чего я не смогла: они делали ее хорошей. Она всеми способами демонстрировала это. Вся ее внешность менялась. Эта чрезмерная и фальшивая эмоциональность исчезла; она становилась совершенно другим человеком, как только рядом появлялся мужчина. Конечно, они были сильнее меня и давали ей то, что я дать не могла,— все то, что, наверное, я бы хотела дать ей!
[Неожиданно Бенедикта смеется.] Я была так счастлива у бабушки. [Ее голос сразу становится серьезным.] О, я думаю, я предпочла себя моей матери. Я отобрала у нее мужа и лишила ее постоянного театра, единственного ее желания: ей хотелось сиять «на сцене», с мужчиной. Она очень явно сделала трагедию из своей ситуации, и, конечно, я понимала, что ее трагедией была я. Я не должна была победить после всего, что я сделала. Я должна была быть неудачницей. Может быть... интересно, не этим ли я все еще занимаюсь? Когда я пишу так, как я это делаю,— это способ исправить все, что я сделала ей? Или, когда я не могу писать, отказаться от этого? Вы сказали, что среди недостающего в этих внутренних голосах был голос моего отца. У нее не было ответов— только фальшивые, подержанные идеи. Мне нужен был отец... я думаю о Давиде...
