Тысячеликий Эрос полностью

Хотя то, что передается родителями, играет определяющую роль в оформлении психической структуры ребенка, его врожденные ресурсы тоже являются определяющей силой, что и создает поле выбора в процессе роста. Концепция Даниила Штерна (1985) о «сердцевине Собственного Я» новорожденного охватывает этот творческий аспект психики младенца. В анализе взрослых мы часто обнаруживаем, что ребенок, вместо полной идентификации с желаниями и тревогами внешних (и, позднее, внутренних) родителей, легко создает внутри себя сильные противоидентификации с родительскими требованиями. Они достаточно сильны для создания противоположных личностных паттернов, отличных от родительских и наделяющих структуру характера аналогичным компульсивным динамизмом, чтобы поддерживать чувство личной и сексуальной идентичности.

Такая позиция не приобретается без жестокой тревоги о природе своей идентичности и праве на нее. Психическая экономия может даже потребовать разъединения связей между психикой и телом, предпочитая остаться в плену тревог психотического типа, таких как страх телесной или психической фрагментации или многие невротические страхи. До какой степени хрупкость психической и соматической конституции в любом данном индивиде наследственна? Давайте остановимся на время, чтобы обсудить вопрос о «роковых» обстоятельствах и понятие «психосоматической судьбы».

Противопоставляя понятия «рока» и «предназначения», я опираюсь на концепцию Кристофера Болласа (1989), который пишет, что рок — случаен, над ним у человека нет контроля, в противоположность «влечению предназначения», которое Боллас определяет как «необходимость использовать объекты, чтобы усилить свою истинную сущность и, следовательно, стать самим собой». Боллас рассматривает влечение предназначения как дополнительный к структуре характера элемент, который, поэтому, может быть использован в борьбе с роковыми событиями, с «судьбой».

«Рок» определяется во многих словарях как нечто неумолимое и непременное. Рок — это то, что часто «предрекают» оракулы и пророки. Другими словами, он зависит, в большой степени, от произнесенных вслух слов. «Предназначение», напротив, включает в себя потенциал, подразумевает, скорее, действие самого человека, чем навязанные ему слова. Как пишет об этом Боллас: «если повезет, свое предназначение можно исполнить». В греческой мифологии судьба считалась исходящей из неподвластных богам сил. В «Жизни Расина» Мориак (1950) писал: «Мы все плетем свою судьбу, вытягиваем ее из себя, как паук свою паутинку».

Предназначение поэтому можно рассматривать как существенный и определяющий элемент нашей жизни, но такой, который позволяет изменять ее течение. Рок, с другой стороны, заключает в себе те внешние события, над которыми у нас нет какого бы то ни было контроля. С психоаналитической точки зрения, роковые события — это неизбежные универсальные травмы человечества: зависимость от других, половые различия, старение и смерть.

Для аналитического слуха связь понятия судьбы с объявленным приговором звучит колоколом, так как судьба приводит в исполнение

суждения родителей (как и их звучное молчание), перед которыми ребенок наг и беззащитен все свое младенчество. С этой точки зрения, родительский дискурс напоминает роковое наследство, которое может оказаться могущественным в качестве атипичного, травматичного события в жизни маленького ребенка. Предназначение, напротив, говорит о ходе событий, над которыми у ребенка, возможно, будет контроль.

Различие судьбы-рока и судьбы-предназначения можно психоаналитически подытожить так: никто не отвечает за удары судьбы или за бремя, возложенное значимыми объектами детства. Но, в конечном счете, мы одни отвечаем за наши внутренние объекты и за управление своим психическим миром с его могущественным влечением предназначения.

Я бы добавила к концепции влечения предназначения Болласа (надеясь, что я ее не искажаю), что это влечение может привести и к неверному истолкованию жизненных сил, служащих сердцевине Собственного Я (или истиной сущности). В клинической работе мы часто встречаемся с пациентами, чье влечение предназначения кажется прикованным к сохранению (неважно, какой ценой) первичных детских решений в ответ на травматичные или роковые события и отношения прошлого. Из этого следует, что эта безжалостная сила повторения служит цели психического выживания, «выживания как существа», как индивидуального субъекта, как аспекта истинной сущности, даже в своих явно патологических измерениях.