Ия стал считать себя эстетом. А здесь — самоуверенный, как литературный критик — провозглашаю истинным свое убеждение в том, что здание эротического возбуждения, в каждом своем кирпичике, такое же хрупкое, сложное, вдохновенное, глубокое, приливно-отливное, восхитительное, устрашающее, проблемное, пропитанное бессознательным и отмеченное гениальностью, как творение сновидения или искусства.
Роберт Столлер
В 1984 году меня пригласили представить на Конгрессе Международной Психоаналитической Ассоциации в Гамбурге (Германия) доклад на тему «идентификаций и извращений, преимущественно с точки зрения клиники» (МакДугалл, 1986а). Первой моей мыслью было, что клинический подход позволит мне избежать сложностей, связанных с определением, что же является, а что не является извращенным в человеческой сексуальности. Однако мое успокоение было недолгим. Приняв во внимание, какой клинический материал подошел бы для доклада, я поняла, что провести более-менее ясное различие между «теоретическим» и «клиническим» психоанализом можно только искусственно. Клинические экскурсы ничего не доказывают. Они всего лишь служат иллюстрацией теоретической концепции. К тому же, теоретические достижения являются плодом обобщения бесчисленных клинических случаев, которые заставляли нас признаться, что мы в тупике, и подвергнуть сомнению уже существующие концепции. Более того, существует постоянный риск того, что наши теоретические убеждения настолько чрезмерны в своем влиянии на нашу технику, что наши анализанты иногда вынуждены использовать большую часть своего аналитического процесса лишь для того, чтобы подтвердить теоретические ожидания своих аналитиков! По всем этим причинам я почувствовала себя обязанной четко сформулировать то, что я понимаю под термином «сексуальное извращение».
Что составляет «извращение»?Я критически смотрю на подобную терминологию, так как слово «извращение» всегда имеет уничижительное значение, подразумевая под собой деградацию, обращение во зло. (Никто никогда не слышал, чтобы то или это было «извращено в хорошую сторону».) Но если подняться над моралистским подтекстом в общеупотребительном использовании этого слова, наш стандарт психиатрических и психоаналитических классификаций клинических единиц все равно остается сомнительным. Определение кого-то как «невротика», «психотика», «психосоматического больного» или «извращенца» может иметь мало отношения к реальности, особенно потому, что существует бесчисленное множество вариаций психических структур в каждой так называемой клинической категории. Примечательным аспектом психической структуры человека (как и его генетической структуры) является ее единственность. Психологические симптомы являются попытками самоисце-ления, позволяющего избежать психического страдания; аналогично намерение и у симптоматичной сексуальности. Если смотреть более конструктивно на глубинное значение и цель симптомов, а также на причины их возникновения, мы неизменно обнаруживаем, что они являются детскими решениями конфликта, выходом из ситуации утраты себя и душевной боли. Столкнувшись с трудностями человеческого существования и с бессознательными конфликтами наших родителей, мы все должны изобретать пути выживания: и как личности, и как сексуальные существа; решения, которые мы находим, мы склонны применять всю последующую жизнь.
Около 25 лет я пыталась найти удовлетворительное определение «извращенной» сексуальности с психоаналитической точки зрения: что является, а что не является симптоматичным в отношении полового акта и отношений с сексуальным объектом. Взять, например, гомосексуальность: должна ли она при любых обстоятельствах рассматриваться как симптом? Или же — при любых обстоятельствах — как несимптоматичная форма мужской и женской сексуальности? Аналитики жестко разделяются в своих мнениях по этому вопросу. Например, Ливи (1985), Лиментани (1977) и Айси (1985) высказывают мнение, отличающееся от мнений Сокаридеса (1968, 1978).
Большинство так называемых извращенных сексуальностей, таких как фетишизм, садомазохистские практики, вуайеризм и эксгибиционизм
