Тысячеликий герой полностью

Этот каббалистический текст является коментарием к той сцене из Книги Бытия, в которой из Адама рождается Ева. Подобная же концепция излагается в Платоновом Пире. Согласно этому мистицизму половой любви, предельный опыт любви есть осознание того, что под иллюзией двойственности скрыто тождество «каждый есть оба». Осознание этого может привести нас к открытию, что под многочисленными индивидуализациями окружающего нас универсума (человек, животное, растение, даже минералы) скрыто тождество; после чего любовный опыт становится космическим, и возлюбленный, который впервые открывает для себя это видение, вырастает до размеров зерцала творения. Мужчина или женщина, познавшие этот опыт, овладевают тем, что Шопенгауэр назвал «наукой о вездесущем прекрасном». Познавший «проходит по этим мирам, вкушая пищу, какую пожелает, принимая образ, какой пожелает»; он сидит и поет песню об универсальном единстве, которая начинается словами: «Ха ву, ха ву, ха ву!»[393]

Дальнейшее вращение космогонического круга низвергает Единое во многое. Тем самым великий перелом, трещина, раскалывает созданный мир на два очевидно противоположных уровня бытия. В схеме Пайоре люди возникают снизу, из тьмы и тут же приступают к своей работе, поднимая небо[394]. Они представлены как явно независимые в том, что ими движет. Они держат совет, они решают, они планируют; они взяли на себя работу по упорядочению мира. Однако мы знаем, что за сценой работает, подобно кукловоду, Недвижимый Движитель.

В мифологии, даже в тех случаях, когда в центре внимания пребывает сам Недвижимый Движитель, Могущественное Жизненное Единое, существует удивительная спонтанность в собственно формировании универсума. Элементы конденсируются и движутся в игре своих собственных согласований, по единому слову Творца: части саморазрушающегося космического яйца движутся по назначению без посторонней помощи. Но когда перспектива смещается, фокусируясь на живых существах, когда панорама космоса и природного мира представляется с точки зрения персонажей, которым предназначено обитать в этом мире, тогда внезапная трансформация погружает космическую сцену во мрак. Формы мира не представляются более движущимися «по образу и подобию» живых, растущих, подчиняющихся гармонии вещей, но застывают недвижно или, по крайней мере, впадают в инертность. Сами подмостки вселенской сцены, опоры мироздания перестраиваются, подгоняются и втискиваются в новые жесткие формы. Земля рождает терния и волчцы; человек ест хлеб свой в поте лица своего[395].

Поэтому перед нами два вида мифов. Согласно одним — демиургические силы продолжают действовать сами; согласно вторым — они теряют инициативу и даже противостоят дальнейшему прогрессу в движении космогонического круга. Противостояние, представленное в этой последней форме мифа, начинается иной раз еще на стадии длящейся тьмы изначального творящего и порождающего объятия космических родителей. Предоставим маори ввести нас в эту жутковатую тему.

Ранги (Небо) лежал так плотно прижавшись к животу Папа (Мать Земля), что дети не могли вырваться из утробы на волю.