Мардук в этом героическом деянии раздвинул верхние воды, подперев их сводом, и нижние воды, опустив их на дно. Затем в мире между ними он создал человека.
Мифы не перестают давать нам подтверждения того, что конфликт в сотворенном мире есть вовсе не то, чем он кажется. Тиамат, убитая и расчлененная, тем самым отнюдь не уничтожена. В битве с хаосом, если рассмотреть ее под другим углом зрения, можно увидеть, что хаос-чудовище расчленяется с его собственного согласия и его фрагменты перемещаются в надлежащее место. С точки зрения этих сотворенных форм, все осуществляется как бы могущественной рукой через опасности и страдания. Но если попытаться взглянуть на все изнутри самого порождающего эманации присутствия, то очевидно, что плоть поддается с готовностью и рука, которая терзает ее, в конечном счете не более чем орудие воли самой жертвы.
В этом заключается основной парадокс мифа: парадокс двойной фокусировки. Если в начале космогонического цикла можно было сказать: «Бог не вмешивается», но в то же самое время «Бог есть создатель, заступник и разрушитель», то теперь в этой критической точке, где Единое разбивается на множество, судьба «случается» и в то же время «осуществляется». С точки зрения источника, мир есть величественная гармония форм, вливающихся в бытие, взрывающихся и растворяющихся. Но быстротечный опыт творений представляет собой ужасную какофонию звуков сражения — криков и стонов. Мифы не отрицают этой агонии (изображая распятие); но выявляют в ней, по ту сторону ее и вокруг нее, сущностный покой (небесную розу)[403].
Смещение перспективы от покоя центральной причины к возмущениям периферических эффектов представлено в грехопадении Адама и Евы в саду Эдема. Они вкусили запретный плод, «и открылись глаза у них обоих»[404]. Блаженство Рая закрылось для них, и они увидели поле творения по другую сторону изменившей свою проницаемость завесы. Отныне им предстоит изведать обретение неизбежного в поте лица своего.
Простота изначальных сюжетов неразвитой народной мифологии резко контрастирует с глубоко суггестивным содержанием мифов космогонического цикла[405]. В этом явно видны первые слабые попытки проникнуть в тайны, скрытые завесой пространства. Нарушив целомудрие стены безвременья, смутной тенью возникает образ творца, чтобы придать миру форму. Его день сноподобен в своей длительности, текучести и обтекаемости. Земля была еще лишена твердости; многое надлежало сделать, чтобы она стала пригодной для обитания будущего народа.
Старейшина бродил повсюду, рассказывают индейцы племени черноногих (Монтана), он сделал людей и упорядочил вещи.
