Днемъ, наканунѣ разстрѣла, его, подъ конвоемъ двухъ красноармейцевъ, отправили въ другую тюрьму. По дорогѣ они зашли въ какое-то учрежденіе, гдѣ конвоиры должны были получить не то деньги, не то бумаги. Въ помѣщеніи было много народу. Сдѣлавъ видъ, что онъ ничего не имѣетъ общаго съ красноармейцами, прапорщикъ воспользовался моментомъ, когда тѣ расписывались въ книгѣ, и вышелъ въ слѣдующую комнату, оттуда въ третью. На него никто не обращалъ вниманія. Онъ бросился къ выходу и скрылся.
До прихода добровольцевъ онъ прятался въ лѣсахъ. И, вспоминая нѣмцевъ и большевиковъ, мы понемногу приближались къ двери.
На этотъ разъ, мое дѣло было найдено скоро. Пока товарищъ прокурора читалъ curriculum vitae, я стоялъ и глядѣлъ на стулъ около стола: присѣсть или ожидать приглашенія? Но такового не послѣдовало. Въ тотъ моментъ, когда я рѣшился сѣсть безъ приглашенія, товарищъ прокурора что-то быстро зачеркнулъ на листочкѣ бумажки. Потомъ онъ остановился и задумался.
— Такъ вы у большевиковъ служили?
— Служилъ.
— Кто за васъ можетъ поручиться?
— Въ какомъ смыслѣ?
— Что вы не большевикъ.
— Сами большевики...
Товарищъ прокурора усмѣхнулся.
— Мы, кажется, начинаемъ шутить?
— Нисколько.
— Есть у васъ знакомые въ Добровольческой Арміи, которые могли бы поручиться за васъ?
— Не знаю. Можетъ быть и есть.
Товарищъ прокурора замолчалъ, побарабанилъ пальцами по столу и снова принялся за писаніе.
Исписавъ листокъ, онъ протянулъ его мнѣ.
— Подпишитесь, пожалуйста.
— Что это?
— Я долженъ съ васъ взять подписку о невыѣздѣ. Въ глазахъ у меня закружились звѣзды.
И, глядя на пуговицы прокурорскаго жилета, я спросилъ:
— Что же я долженъ дѣлать дальше?
— Зайдите дня черезъ три-четыре. Надо подождать, пока о васъ не наведутъ справокъ.
Тутъ ужъ я не выдержалъ.
— Господинъ прокуроръ, позвольте спросить, когда-же это все кончится? Мнѣ тяжело ходить и подниматься по лѣстницамъ.
Въ корридорѣ приходится ждать часами. А я раненый и больной;
вы же мнѣ даже сѣсть не предлагаете. У меня нѣтъ документовъ, поэтому я кажусь вамъ подозрительнымъ. Но кто-жъ изъ тѣхъ, кто бѣжалъ отъ большевиковъ, имѣетъ документы?
— Я ничего не могу подѣлать: служба, — отвѣтилъ товарищъ прокурора.
На наши голоса изъ сосѣдней комнаты вышелъ полковникъ съ сѣдой бородой, въ жандармскихъ погонахъ, съ аксельбантами и сѣрыми щупающими глазами.
— Что у васъ тутъ такое?
— Да вотъ, по его мнѣнію, — и прокуроръ кивнулъ на меня головой, — дѣло не скоро дѣлается. Ходить много приходится, а онъ раненый.
— Такъ вы недовольны, молодой человѣкъ, — ласково улыбнулся старый жандармъ, — а документиковъ, небось, нѣтъ?
— Я, господинъ полковникъ, имѣю чинъ, и затѣмъ я вовсе не молодой человѣкъ. Документовъ у меня нѣтъ. Но моего дѣда хорошо знали въ Сенатѣ.
— А какъ его фамилія?
Я назвалъ фамилію отца моей матери.
— А какъ же, слышалъ, слышалъ, сенаторъ первоприсутствующій, выдающійся юристъ, — подхватилъ прокуроръ.
Картина перемѣнилась. Но и дѣдъ не спасъ меня отъ повторной явки черезъ три дня.
Домой я пришелъ въ придавленномъ состояніи.
Къ обѣду собрались всѣ.
Хозяинъ разсказалъ, что съ кооперативомъ, куда его обѣщали принять, что-то не ладилось. Гдѣ-то задерживали выдачу уже обѣщанныхъ денегъ и разрѣшеній, несмотря на то, что въ кооперативѣ всѣ нуждались.
— Зато въ другомъ мѣстѣ мнѣ предложили службу въ контръ-развѣдкѣ; но тутъ уже я отказался, — закончилъ онъ.
—А ты думаешь, что твой кооператоръ получитъ когда-нибудь деньги и разрѣшеніе? — спросилъ его студентъ.
— А почему же нѣтъ?
— Ты погляди-ка, сколько теперь разныхъ дѣльцовъ, да поставщиковъ съѣхалось въ Кіевъ. И тѣ, которыхъ большевики разорили, такъ щуками по Крещатику и ходятъ. Всѣ они только одного хотятъ — нажиться. А твои кооперативы имъ мѣшать будутъ.
На слѣдующій день утромъ, по случаю какого-то праздника, на Софійской площади былъ парадъ. Участвовало въ парадѣ человѣкъ 200. Одна половина была на коняхъ, другая — въ пѣшемъ строю. Одѣты были добровольцы пестро и убого: кителя, брюки, гимнастерки, сапоги, все это было старое, потертое, видавшее виды. У лошадей на бокахъ и на крупѣ рѣзко выступали кости, были замѣтны слѣды лежанія на навозѣ. Лошади стояли совершенно смирно. Ни одного игриваго движенія. Понурыя позы и равнодушная послушность говорили о глубокой лошадиной уста- лости и безнадежности.
