Принималъ парадъ еще нестарый генералъ. На немъ была легкая, свѣтлая шинель на красной подкладкѣ, на головѣ свѣжая, еще невидавшая походовъ фуражка, на груди, во время ходьбы, покачивались ордена; на лакированныхъ сапогахъ блестѣли шпоры. Словомъ, одѣтъ онъ былъ не въ примѣръ прочимъ, и это дѣлало его на фонѣ общей убогости, въ своемъ родѣ, неприличнымъ. Насмотрѣвшись на парадъ, я пошелъ бродить по городу.
Недалеко отъ собора, у столба для афишъ, собралась толпа и что-то читала.
Подошелъ и я. Это было воззваніе, обращенное къ крестьянамъ. Начиналось оно словами:
« Братья-крестьяне! »
Братья-крестьяне, которые по случаю праздника въ большомъ количествѣ пріѣхали въ Кіевъ, читали воззваніе съ большимъ вниманіемъ; кто не умѣлъ читать, тотъ внимательно слушалъ другихъ; всѣ были заинтересованы — дѣло касалось земли.
Въ очень мягкихъ выраженьяхъ что-то говорилось о землѣ вообще, о помѣщичьей какъ-то особо, потомъ шла рѣчь объ урожаѣ, о посѣвѣ. Братьямъ предлагалось что-то вернуть, что-то подѣлить;
за это имъ обѣщалось что-то дать. Все было прекрасно. Къ сожалѣнію было только неясно: что кому надо вернуть, что съ кѣмъ надо подѣлить, кто и что послѣ этого получитъ.
«Чоловікі» читали воззваніе серьезно; не понявъ съ перваго раза, они перечитывали его и второй, и третій разъ. Они относились къ дѣлу добросовѣстно. Потомъ молча удалялись. Ни одобренія, ни порицанія.
Кто-то обронилъ только два слова:
«Зновъ паныцина»...
Не помню, кѣмъ было подписано воззваніе. Это время было какъ разъ моментомъ глубокаго продвиженія впередъ Добр.-Арміи; и по мѣрѣ того, какь она продвигалась, все яснѣе обрисовывалась реакція.
Послѣ парада я пошелъ къ Михайловскому монастырю.
На каждомъ шагу попадались объявленія отъ кирасирскихъ, уланскихъ, кавалергардскихъ и другихъ блестящихъ полковъ. Но поступить туда все-таки было нельзя: принимались только потомствен- ные дворяне и бывшіе гвардейцы. Отказывали даже офицерамъ, дворянамъ по происхожденію, но не служившимъ въ гвардіи. И въ эти полки мало шли. Они не были популярны. Очень часто весь такой полкъ олицетворялся однимъ или нѣсколькими офицерами, напрасно сзывавшими бывшихъ сослуживцевъ. Кромѣ того, у Добровольческой Арміи была уже своя собственная гвардія:
Корниловскіе, Марковскіе, Дроздовскіе полки. Сами большевики признавали ихъ мужество и отвагу.
Я долго ходилъ по городу, смотрѣлъ на панораму съ Владимирской горки, посидѣлъ въ Царскомъ саду и въ томъ состояніи, когда люди не понимаютъ собственныхъ мыслей, вернулся домой.
Въ столовой, за пасьянсомъ, сидѣлъ студентъ. Онъ былъ чѣмъ-то разстроенъ и часто путалъ карты. Я подсѣлъ помочь.
— Ничего не выходитъ, — сказалъ студентъ и смѣшалъ карты.
— Что съ вами?
— Черезъ три дня нашъ госпиталь совсѣмъ закрывается. Больныхъ развозятъ по другимъ госпиталямъ, весь матеріалъ сдается военному вѣдомству, а врачи и служащіе увольняются. Нѣкоторымъ уже расчетъ дали, въ томъ числѣ и мнѣ. Надо работу искать, а гдѣ ее теперь найти?
— А если-бъ ты, Вася, въ Казенную Палату сходилъ или въ Контрольную, — сказалъ хозяинъ.
— Ходилъ уже. Никакой надежды.
* * *
Выждавъ еще нѣсколько дней, я снова отправился въ контръ-развѣдку. О чемъ мы говорили на этотъ разъ съ плѣшивымъ товарищемъ прокурора, — я не помню; помню только конецъ кашей бесѣды — мое дѣло отсылалось въ военную судебно-слѣдственную комиссію. Я вышелъ. Въ коридорѣ меня окружили офицеры, ожидавшіе очереди.
— Что, какъ кончилось, наконецъ? — посыпались вопросы.
Я объяснилъ, что дѣло еще не кончилось, и что изъ контръ--развѣдки дѣла пересылаются въ другую комиссію.
— Что они дѣлаютъ, что они дѣлаютъ? — горячился капитанъ-саперъ, — вѣдь уже офицерство разбѣгаться начало. Только и слышишь — одинъ арестованъ, другой арестованъ. А за что?
Что большевикамъ служили? Важное дѣло — служили! Надо знать, какъ и съ какимъ сердцемъ служили...
— А вы знаете, капитанъ, что добровольцы съ генераломъ Ганомъ сдѣлали? — спросилъ поручикъ съ большимъ шрамомъ на лицѣ.
— Какой Ганъ? Тотъ, что у большевиковъ въ окружномъ штабѣ военрукомъ служилъ?
— Онъ самый. Его сынъ еще у деникинцевъ служитъ. Старикъ, когда большевики уходили, въ Кіевѣ остался, какую-то болѣзнь себѣ придумалъ. А когда пріѣхалъ Бредовъ, Ганъ явился къ нему и знамя передалъ, что съ большимъ трудомъ ему отъ большевиковъ спрятать удалось. Но только ни сынъ, ни знамя не спасли старика;
потребовали Гана въ ставку и тамъ судили. Лишили всѣхъ чиновъ, орденовъ и простымъ рядовымъ на фронтъ послали.
