- И я должен содержать ее в дороге, во время гастролей, покупать туалеты?
- А вы не из щедрых! Согласитесь, что мы могли поставить вопрос именно так.
- Я понимаю. Я только хотел...
- Спешу вас успокоить. Деньги мы ей дадим!
Шредер, который только что чуть не умирал от страха, снова обрел уверенность.
- Обращаю ваше внимание, что мое имя как артиста тоже чего-то стоит!
- Я думал, вы им не спекулируете!
- О, герр Шульц, как вы могли такое подумать?! Но кое-какие затраты, связанные с риском...
- На затраты, связанные с риском, - улыбнулся Шульц, мы вам можем выдать самое большее пятьсот долларов.
- Вы думаете - этого достаточно?
- Вы наглец, Григоре Кокулеску!
- Я артист и не разбираюсь в делах!
- Вы бывший сотрудник сигуранцы и отлично знаете, чем пахнут деньги!
- Не возражаю, не возражаю против пятисот.
- Так бы сразу... Кажется, договорились обо всем?
- А задаток?
- Вы больше чем наглец, Григоре Кокулеску!
- Вы в курсе всех моих дел и знаете, в каком я сейчас положении. Поверьте, только это...
- Хорошо! Пишите расписку на двести! Остальные триста вам передаст из рук в руки, и снова под расписку, Нонна уже в Москве.
- Какая еще Нонна?
- Странно! Вы до сих пор не поинтересовались именем вашей будущей жены. Вы так равнодушны к женскому полу?
- Я должен сначала увидеть свою невесту, а тогда уж решить, стоит ею интересоваться или нет. Когда вы меня осчастливите?
- Очень скоро. Почти тотчас после моего ухода. Сегодня же пригласите ее в ресторан. И вообще всячески афишируйте ваше ухаживание. Понятно?
- Придется.
Едва кивнул головой, Фред Шульц вышел.
Артур Шредер аккуратно пересчитал полученный аванс и спрятал его в ящик стола. С минуту он сидел молча, словно собираясь с мыслями, потом вскочил со стула и подбежал к трюмо. Теперь он наклонился к нему так близко, что чуть ли не касался носом стекла.
- Ничего, ничего похожего, если бы не эта проклятая шарлатанка Лебек! воскликнул он в отчаянии и тотчас прикрыл рот рукой.
В дверь кто-то тихонько, но настойчиво стучал.
Артур Шредер быстро пересек комнату, открыл дверь. Подсознательно он ожидал еще какой-либо неприятности. Но на сей раз судьба была к нему более благосклонна: на пороге стояла смуглая хорошенькая девушка.
- С кем имею честь?
- Нонна Покко! В будущем Нонна Шредер. Вам не кажется, что обрученным давно пора познакомиться?
Еще не опомнившись от всего пережитого. Шредер молча отошел в сторону.
Легко ступая и весело улыбаясь, Нонна вошла в комнату.
В это время в машине, только что отъехавшей от гостиницы, между двумя ее пассажирами шел разговор:
- Он сразу согласился?
- Шредер трус и скупердяй, герр Нунке. Согласился и взял деньги. Вот расписка в получении задатка.
- Вы молодчина, Фред!
- Я тоже очень доволен. Это поможет осуществить весь мой план.
- Дай бог! - искренне ответил Нунке. О, он бы не молил о выполнении плана Гончаренко-Шульца, если бы знал, в чем он заключается.
ОСТРОВОК СРЕДИ ТРЯСИНЫ
Направляясь к вилле Агнессы Менендос, Григорий Гончаренко всякий раз спрашивал себя, не предает ли он память Моники. Женщины эти были такие разные, не похожие друг на друга, а между тем - Гончаренко ясно ощущал это играли в его жизни очень схожую роль.
Когда-то, встречаясь с Моникой в далекой теперь Франции, Григорий словно очищался от грязи взаимоотношений с такими, как Заугель, Кубис и им подобными мерзавцами.
Именно душевная чистота Моники привлекала Генриха фон Гольдринга.
Конечно, во Франции ему было значительно легче. Он словно обрел целительный источник, восстанавливающий силы, рождавший вдохновение.
Да и вообще там все было иначе. Он жил отдельно от своих так называемых однополчан и порой мог отгородиться от них крепкими стенами своей комнаты.
Там у него были друзья: искренний, открытый Карл Лютц, безгранично преданный Курт - настоящий надежный помощник. Была, наконец, мадам Тарваль, относившаяся к нему с материнской заботливостью... Во Франции Григорий чувствовал у себя за спиной отряды маки, действовавшие поблизости в горах, к которым можно было уйти в случае смертельной опасности. А главное - была Моника. Неповторимая, незабываемая! Здесь, в Испании, у него никого нет. Ни единой живой души. Живет он в боксе при школе и обязан молча подчиняться суровому распорядку, установленному Нунке: даже дверь держать незапертой, чтобы дежурный мог войти в любую минуту. И заходят, шарят по ящикам, проверяют, не выключен ли подслушиватель, установленный с ведома, но, конечно же, без согласия жильца.
