Если бы начальнику школы было свойственно чувство юмора, он, верно, рассмеялся бы, увидав «натюрморт», представившийся его глазам: на столе между библиями – одной большой, роскошно изданной, второй – карманной, только недавно присланной из Нью-Йорка, и стопками сектантских журналов, тоже напечатанных в США, в живописном беспорядке расположились две бутылки вина: одна пустая, вторая только что начатая, тарелка с рыбьими хвостиками, головками и косточками, недоеденные куски хлеба.
У стола сидели Воронов и Протопопов, оба чуть подвыпившие.
– Пфе, как у вас грязно! – поморщился Нунке.
– Нормальная обстановка после дружеской беседы и скромного ужина. Человек с фантазией даже сказал бы символическая! Поглядите, как всё подходит одно к другому. Хлеб, который преломил наш Иисус Христос в пустыне, вино из Каны Галилейской, рыба – символ христианства, наконец, проповедь слова божьего… Воронов положил руки на библию и на одну из стопок журнала. Всё, как полагается священнослужителю…
– Босса интересует подготовка группы «Аминь». Вы сможете составить к утру отчёт? Без разглагольствований, только факты и цифры.
– Конечно! Ещё не было случая, чтобы старый Ворон не выполнил задания. Даже после приёма этих капель, – Воронов постучал ногтями по горлышку бутылки. – Аква вита вдохновляет.
– Как вы думаете, когда можно будет начать отправку людей из группы «Аминь»?
Воронов задумался.
– Сейчас конец ноября… Стало быть, в апреле-мае будущего года.
– Вы в своём уме? На такой срок мы никогда не согласимся!
– Раньше не получится, – Воронов поднялся, его раскрасневшееся, лоснящееся лицо побагровело.
– Но поймите, железо куют, пока горячо, а человеческие души «утешают», пока их разъедает боль и тоска утрат… Именно сейчас нам нужны руководители сект, а не тогда, когда люди придут в себя и с головой погрузятся в водоворот будничных дел. У большевиков их предостаточно, чтобы заставить думать о земном, а не о небесном.
– А о чём вы думали раньше, господин начальник школы? Ткнули мне неучей, которые не могут отличить часослов от евангелия, и требуете, чтобы я за три дня испёк вам трех богатырей! Какие же руководители сект будут из этих прохвостов без соответствующей подготовки? Какие молитвы они понесут людям?
– Думбрайт говорил, что у них при сектах существуют специальные отделы, обрабатывающие новые молитвы и гимны – текст и музыку к ним. Вы обращались к ним?
– Вот вчера прислали несколько таких опусов! Протопопов, что вы скажете о такой молитве? – Воронов раскрыл журнал на предпоследней странице и сердито швырнул его на стол.
– Читал, читал. Смех да и только! Мелодия точнёхонько как в той старой песне, которую выводили, умываясь слезами, обольщённые девушки. Вы только послушайте.
Протопопов вытянул вперёд руку с журналом и пропел:
– «До-о-го-рай, моя лу-чи-и-на, до-го-рю с то-боою я…» А теперь вот: «Се гря-дет моё спа-се-ние, се гря-дет моя за-ря…»
Нунке не мог удержаться от смеха, и это ещё больше рассердило Воронова.
– Вам смех, а мне слезы!
– И всё-таки подготовку надо ускорить, – сразу стал серьёзным Нунке. – Будь что будет. Давайте завтра утром соберёмся у меня и посоветуемся. Предупредите Шульца. Кстати, он давно на аэродроме?
– На аэродроме? Да его и духу там нет! Он у Пантелеймона возится с квартирантом.
– Ах да, вспомнил… Когда он вернётся, скажите, чтобы зашёл ко мне.
Нунке вышел.
А тем временем Фред, возвращаясь из Фигераса, и не думал спешить.
Как хорошо, что в его распоряжении машина без шофёра! Можно ехать, как захочется! Сейчас он сбавит скорость до минимума и поедет медленно, чтобы можно было обдумать все события сегодняшнего дня.
…Часов в шесть Фред подъехал к одинокому домику на окраине Фигераса, где вот уже почти неделю после встречи с Нонной живёт Домантович. Собственно говоря, не живёт, а томится, ибо его положение не изменилось: ни одной газеты или книги, ни карандаша, ни клочка чистой бумаги… У глухонемого, правда, «прорезался» голос, но два-три слова, брошенные утром, во время обеда и за ужином, только подчёркивали гнетущее молчание на протяжении всего дня. Оставалось отлёживаться или слоняться по саду под неусыпным оком хозяина, мурлыкать надоевший мотив, привязавшийся с утра, и сдерживать, изо всех сил сдерживать раздражение…
Оно прорвалось сегодня утром. Неожиданно для самого себя Домантович отказался завтракать, заявив, что с сегодняшнего дня он объявляет голодовку:
– Вы, холуй! Скажите вашим хозяевам, что они либо выпустят меня отсюда, либо вынесут ногами вперёд.
«Глухонемой», как мысленно продолжал называть его Домантович, лишь равнодушно пожал плечами и спокойно принялся убирать тарелки.
Обедать Домантович тоже не вышел, хотя ровно в четыре Пантелеймон, со свойственной ему пунктуальностью, накрыл на стол.
Прислушиваясь к звону ножей и вилок, Домантович глотал слюну и зло издевался над собой: «И не отнялся у тебя язык, когда ты это брякнул! Идиот! Вместо того, чтобы набираться сил на курорте у дядюшки Пани, продемонстрировать свою выдержку, так сорваться. Тьфу! А теперь, голубчик, держись! Назвался грибом, полезай в кузов!»
