Фред стал рассказывать о своих впечатлениях от испанской столицы. Агнесса то утвердительно кивала головой, то живо возражала, мешая испанские и итальянские слова. Всякий раз, допустив ошибку, молодая женщина весело смеялась, извинялась, чтобы снова через минуту сбиться с итальянской речи на испанскую.
Это, может, и затрудняло взаимопонимание, но делало беседу весёлой, непринуждённой.
Вскоре к разговору Фреда и хозяйки присоединился и Воронов. Он ругал мадридский климат, а заодно и испанцев, которые выбрали для своей столицы столь неудачное место, противопоставлял Мадриду Рим, где ещё в молодости прожил несколько лет, старался вовлечь в спор с Агнессой падре Антонио и Нунке.
Однако падре и начальник школы были озабочены собственным спором. О чём шла речь, Фред не понимал – они сидели в противоположном углу комнаты и разговаривали вполголоса. Но лица у обоих были недовольные, в тоне чувствовалась неприязнь.
– Уважаемая патронесса, – указал на них глазами генерал. – Эти двое опять что-то не поделили. Ещё недавно были друзьями, а теперь… Что между ними произошло?
– Просто они очень разные. Падре превыше всего ставит потребности духа и поэтому считает, что все дела в мире должна вершить наша святая церковь. А Нунке противник этого. Он утверждает, что заповеди теперь пишут не апостолы и святые, а воины… Сеньор генерал, разве так может быть? Ведь они написаны раз и навсегда. Они едины и вечны, как солнце над землёй!
– Солнце тоже не вечно, милая патронесса! А написанное человеком и подавно. Не стоит ломать голову над разными теологическими тонкостями. Поэтому я предлагаю…
– Тео… логическими? Что это значит, сеньор генерал? – Лицо молодой женщины, недавно такое оживленное, теперь стало серьёзным, глаза глядели вопросительно и чуть растерянно.
– Пусть вам объясняет это ваш духовник, иначе Шульц подумает, что в этом доме угощают лишь разговорами. А я ведь обещал ему стакан хорошего вина. Если к этому вы добавите и…
– Господин Воронов, прошу вас!.. – остановил его Фред.
– Нет, нет, сеньор генерал прав. Я мигом! Простите, герр Шульц, вы сами были немного виноваты, заговорив о Мадриде…
Быстро поднявшись, Агнесса вышла из комнаты. В коридоре застучали её каблучки, потом послышалось, как она звала:
– Пепита! Пепита!
Склонив голову набок, Воронов с явным удовольствием прислушивался к переливам её голоса.
– Прирождённая певица! Вы только вслушайтесь: слышите, как музыкально звучит каждый слог, словно вздымается вверх, а потом спадает округлая волна. Вот вам и «вобла»! Что скажете теперь?
– Красивая и, кажется, очень милая женщина. Просто не верится, что она занимается политикой.
– Агнесса и политика? – генерал рассмеялся. Да она так же далека от неё, как самая далёкая звезда от нашей грешной земли…
– Чем же тогда объяснить её роль в школе?
– Овечка, которая, спасая своего ягнёнка, неосторожно выскочила из кошары и попала к волкам.
– А что, если с эзоповского языка перевести на обычный, общепринятый?
– Расскажу когда-нибудь наедине. Сейчас не время и не место. – Воронов тяжело поднялся и прошёлся по комнате.
Теперь, когда Агнесса ушла и разговор между ней, Фредом и генералом оборвался, голоса Нунке и падре стали слышнее.
– А я вам говорю, что честолюбие в сутане самый страшный вид честолюбия, – сердито доказывал Нунке. – Ведь человек светский находит развлечение в женщинах, вине, картах, увлекается спортом или охотой… Ему есть куда направить излишек своей энергии. Для особы же духовного сана…
– Нам тоже есть куда направить свою энергию и силы. Например, на дела милосердия и просветительства. К тому же припомните, следом за завоевателями всегда шли миссионеры. Они закрепляли добытое, завоёванное. И разве не естественно, не законно, если они требуют своей доли?
– Доля может быть разной.
– Эта доля должна быть достаточной для того, чтобы приумножить славу церкви и её возможности.
– Славу церкви или славу её служителей?
– А разве у вас, светских, не успехи полководцев прославляют армию?
– Хватит об этом! Повторяю ещё раз: сейчас школа не имеет возможности удовлетворить ваши требования.
Нунке поднялся и открыл дверь на веранду. Солнце уже склонялось к горизонту. Из сада повеяло едва ощутимой прохладой. Сильнее запахли цветы, раскрывая свернувшиеся за день лепестки.
– Может быть, спустимся в сад? – предложил падре. – Наш гость ещё не знает, какой прекрасный вид открывается из беседки.
– Вы идите, а меня воротит от всех этих пейзажей. – Воронов уселся в соломенное кресло на веранде. – Намозолили они мне глаза за всю жизнь. Все эти ваши ландшафты я бы променял на вывеску первой попавшейся корчмы в самом грязном закоулке города.
Нунке вздохнул.
– Я тоже лучше посижу. Моему сердцу милы лишь типично немецкие пейзажи.
Фред и падре спустились в сад. Он был небольшой, немного запущенный. Но повсюду множество цветов, у дома – садовых, дальше в траве – диких.
– Это единственная радость нашей маленькой больной, – пояснил падре.
– А что с девочкой?
– Вряд ли когда-нибудь она встанет на ноги, – печально покачал головой падре, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.
