Придя в кабинет заместителя начальника лагеря, он, как обычно, тотчас принялся за работу. На этот раз даже с особым азартом.
– Знаете, мистер Хейендопф, – радостно провозгласил он, – через каких-нибудь полчаса вам придётся поздравить меня с успехом. И немалым. Наконец-то я узнал, кто автор этой скульптуры, что стоит у вас на столе. Выясняется, вы сделали неплохое приобретение! Фамилия «Шульце», вырезанная вот здесь в уголке, мне ничего не говорила, но, сверившись с каталогом, я установил: автор «Фавна с соловьём» входит в плеяду классиков немецкой скульптуры. Прочитайте-ка эту справку!
Хейендопф был в восторге.
– Колоссально! Я же теперь могу запросить за этого козлоногого… Погодите, а в самом деле, какую цену можно за него заломить?
– В этом вопросе я не компетентен! Но думаю, что скульптура такого класса должна стоить немало. Я бы посоветовал вам поговорить с искусствоведом.
– Здесь, в Мюнхене? Да ведь если это окажется классикой, они поднимут такой шум…
– Вы можете не объяснять истинной причины вашей заинтересованности, хотя… все искусствоведы связаны между собой, и то, что один из них продал вам «фавна»…
– Вот, вот, плакали тогда мои денежки.
– А что, если съездить в Берлин? Там было много комиссионных магазинов, можно найти кого-нибудь из бывших антикваров… И вообще, я давно собирался спросить вас: почему вы покупаете вещи лишь случайные, в большинстве немецкого происхождения? Я слышал, что американцы интересуются старинными русскими иконами. Немцы немало вывезли их из России, и я уверен, что в Берлине…
– Берлин! Берлин… Не стану же я там кричать посреди площади: «Куплю русские иконы… У кого есть русские иконы?»
– В Мюнхене вам, конечно, тоже не пришлось прибегать к такому способу?
– Ну, здесь меня все знают… До сих пор мне стоило только намекнуть одному типу с чёрного рынка, задержанному нашим патрулём…
– В Берлине тоже есть чёрный рынок, на котором, безусловно, можно найти нужного человека. Поручите это мне, я с такими людьми сталкивался, ведь и мне после войны пришлось поддерживать своё жалкое существование… Погодите, погодите, если мне не изменяет память, я встретился в Берлине с однополчанином. Он продавал нечто подобное… Как же его фамилия? Грумгорн… Крумгорн… что «горн» помню, я вот первые буквы… Кажется, всё-таки не Грумгорн и не Крумгорн, а Грюнгорн. Именно так!.. Рассчитывать на то, что он остался в городе, хотя он коренной берлинец, конечно, нельзя, но… каких счастливых случайностей не бывает в жизни. Один раз я его встретил на рынке, другой раз в каком-то баре. Он отрекомендовался завсегдатаем этого злачного заведения, сказал, что принимает здесь свою клиентуру, когда речь идёт о крупном бизнесе… Попробовать отыскать можно.
– Иконы… Вы знаете, это идея! Заманчиво… В конце концов я ничего не теряю! И если ехать, то уж поскорее. Там много наших парней, и не может быть, чтобы никому не пришла в голову мысль… Боюсь, что все сливки уже сняты!
Хейендопф стал вслух обдумывать, как подъехать к начальнику лагеря, чтобы тот отпустил его хоть дня на два в Берлин.
– Сошлюсь на личные обстоятельства, скажу, что у меня там пассия, – наконец решил он. – Полковник сам сейчас ухаживает за одной певичкой и настроен лирически… Сегодня же вечером попробую закинуть удочку. Возможно, завтра и выедем.
– Боюсь, вам придётся совершать путешествие одному! Не думаю, чтобы Думбрайт разрешил ехать мне сейчас, когда вопрос с отправкой ваших подопечных вот-вот должен быть решён.
– Пхе! Проще простого доказать ему, что нам с вами именно теперь необходима его квалифицированная консультация. И повод у меня есть самый что ни на есть убедительный: посоветоваться, как вести себя с теми, кто завербовался в националистические отряды. Начальник лагеря до сих пор ни с кем не согласовал своего решения на вербовку, и, возможно, потеря нескольких человек совсем не понравится Думбрайту.
– Вы правы. Я полагаюсь на вас…
Весь вечер Григорий нервничал, не зная, чем закончится беседа Хейендопфа с начальником лагеря, а затем телефонный разговор с Думбрайтом. И вообще волновала мысль о том, как сложится всё в Берлине, даже если ему и разрешат поехать. Удастся ли остаться одному часа на два, на три, чтобы устроить дело, ради которого он придумал эту поездку? Может быть, Думбрайт оставит его при себе, никуда не отпустит? А что, если вообще не удастся проникнуть в восточную зону? Все эти опасения изматывали больше, чем непосредственная опасность, и Григорий наутро поднялся совершенно измученный.
