Мама попросила меня навещать отца в больнице, когда она занята и не может приехать сама. Я про себя удивлялась, что, сидя рядом с ним, не чувствую ровным счетом ничего, кроме невыносимой скуки. Спустя какое-то время ему стало лучше, и я решила, что можно захватить с собой книжку.
— Что ты читаешь? — спросил отец.
— Это нам в школе задали. В некотором смысле.
— Я не хочу больше лежать в больнице, — сказал он. — Пусть твоя мама заберет меня домой.
— Ты же знаешь, там всюду лестницы, — напомнила я, — а тебе по ним карабкаться не по силам. Придется полежать здесь, пока не выздоровеешь.
— Если я тут останусь, точно не выздоровею. Здешних нянек невозможно ни о чем попросить, им толкуешь, а они ни бельмеса не понимают. Я же говорил Франци: пусть напишет письмо твоему дяде Паулю. Он в Вене изучал медицину. В Вене лучшая медицинская школа в мире.
— Во-первых, Пауль университета не кончил, а во-вторых, он сейчас работает на ферме в Доминиканской Республике. С чего бы ему разбираться в медицине лучше твоего врача?
— Эти английские эскулапы тупые, как пробки.
— Будет тебе. Больница полным-полна пациентов-англичан, и ничего, врачи справляются, — отрезала я, но тут же наклонилась и поцеловала его, чтобы загладить грубость.
Кожа у отца была дряблая и неприятно холодила губы. Какая же я злюка, не хочу его целовать, подумала я и поцеловала еще раз.
На миг показалось, что он вот-вот заплачет, но он лишь сказал:
— Гляди! — и чуточку пошевелил пальцами левой руки, лежавшей поверх одеяла.
— Вот, убедился? — воскликнула я. — А ведь несколько недель назад даже пальцем не мог шевельнуть, правда?
— Правда, — подтвердил отец и затих.
Я украдкой взялась за книжку.
— Доктор посоветовал физиотерапию, — произнес отец. — Пауль в Вене тоже изучал терапию.
Я промолчала.
— Доктор сегодня даже не зашел меня проведать, — пожаловался он.
— Потому что ты идешь на поправку. Теперь ему не обязательно смотреть тебя каждый день.
— Но если я иду на поправку, почему твоя мать не заберет меня домой?
— Потому что ей тогда придется взять у Маккензи расчет и искать комнату для вас двоих. — Я чувствовала, что в душе поднимается волна раздражения. — И работать ей придется за двоих, так ведь? Поэтому тебе и надо отлежаться здесь, пока не встанешь на ноги.
— За мной могла бы присматривать ты, — заметил отец.
— А как же школа?
В марте мне исполнилось четырнадцать лет, в этом возрасте вполне можно было расстаться со школой, но я гнала от себя эту мысль.
— Можно приходить после школы, — настаивал он.
— А домашние задания? И что ты будешь делать один до вечера? Кто тебя будет кормить?
— Если бы вы с мамой захотели, то справились бы.
— Папа! — Дрожа всем телом, я наклонилась к нему и заглянула в глаза. — Обещай мне одну вещь. Дай слово, что ты маме даже не заикнешься о том, что не хочешь лежать в больнице. Она только еще больше разволнуется. Обещаешь? Ради меня. Пойми, она ничего не может поделать.
— Она может забрать меня отсюда, — упрямо повторил отец. — Ты опять за книжку?
— Я просто на нее смотрю.
— Сердишься на меня, да?
— Нет.
— Франци! — воскликнул отец.
Я спрятала книгу.
Между длинными рядами кроватей шла, улыбаясь, мама. Она поцеловала меня, села на стул слева от отца и принялась массировать ему кисть руки, попутно рассказывая всякую всячину.
— Ты слышал взрыв вчера вечером, часов в девять? Оказывается, шальная бомба упала на зады огорода Маккензи. Угодила прямехонько в кабачки. В западной стене дома повылетали все окна. Мы целое утро убирали битое стекло.
— Франци, ты написала Паулю? — перебил ее отец.
— Нет еще. Завтра принесу ручку с бумагой и прямо здесь напишу.
— Когда ты заберешь меня из больницы? — отводя от меня глаза, спросил отец.
— Как только доктор скажет, что ты достаточно окреп. Лора, ты рассказала папе про школьный концерт?
— У нас в конце полугодия состоится концерт. Я буду играть фантазию Моцарта.
Отец посмотрел на меня и произнес:
— Можешь взять мой парадный ремень из крокодиловой кожи, наденешь на концерт.
— Да он мне велик, — сказала я. — И потом, он же
Отец заплакал.
— Видишь, Франци, — он пошевелил пальцами лежащей на одеяле руки, — вот и все, на что я способен.
Мама устроилась в ресторан «У Харви» поваром. Кухня находилась в полуподвале, и вместо окна в тротуар был вделан решетчатый люк. Когда я шла в школу, из люка уже валил пар. Возвращаясь с подружкой домой, я сообщала:
— Там, внизу, работает моя мать.
Все-таки мама забрала отца из больницы. На нем был привезенный из Вены красивый костюм в елочку. Брюки болтались на исхудавших ногах, как обвисшая серая слоновья шкура; тонкая шея жалко торчала из ворота рубашки. Лицо было болезненно бледное, цвета выросшего в погребе ростка. Отец побрился, но на верхней губе и левой щеке виднелись островки седой щетины. Он смущенно улыбался половиной лица.
