— Нет, серьезно, папа! Представь, что тебе обещали исполнить одно-единственное желание: либо завтра же война окончится, но ты будешь болеть целый год, либо ты завтра же выздоровеешь, зато война продлится еще год. Что ты выберешь?
— Я хочу выздороветь, — ответил отец. — Злишься на меня, да? Почему?
— Я не злюсь.
— Прошу тебя, забери это, — он с тоской смотрел на кусок мясного рулета, торчавший перед ним на вилке.
— Сначала съешь хотя бы то, что нацепил на вилку.
Отец сунул вилку с мясом в рот, и его вырвало.
Мистер Кац помог мне отвести отца наверх, я уложила его в постель. Он лежал совершенно обессиленный и смущенно улыбался здоровой половиной лица. Я присела на край кровати и стала массировать его левую руку.
— Сейчас тебе уже лучше, правда?
— Да. Ты посидишь со мной до прихода мамы?
— Конечно. Неужели ты думаешь, что я тебя брошу, когда ты нездоров? Покажи, как ты шевелишь пальцами.
Отец подрыгал пальцами левой руки.
— Спать хочешь?
— Да.
— Папа, давай не будем рассказывать маме, что тебя стошнило, хорошо?
— Хорошо.
Но, когда мама приехала домой, я встретила ее у порога и выпалила:
— Папу вырвало. Мистер Кац помог мне довести его до постели, а когда я спустилась вниз, миссис Кац уже все убрала. Тебе незачем сразу бежать к нему. Он сейчас спит.
— Может, я просто поднимусь и взгляну на него?
Я накрыла ей на кухонном столе ужин и, когда она спустилась, сообщила:
— Миссис Бауэр и миссис Кац тоже хотели приготовить ужин, но папа не пожелал освободить стол.
— И ты из-за этого начала с ним спорить?
— Да разве с ним можно спорить? Порой он вообще ничего не понимает. Иной раз я ему что-нибудь скажу, а он несет несуразицу, совершенно не по делу. Меня это жутко злит.
— Солнце мое, он ведь болен. Только представь: ты стоишь рядом с человеком и боишься, что тебя вот-вот стошнит, а тот человек знай себе спорит и спорит.
— Я прямо из себя выхожу.
— Старайся сдерживаться. Он болен, а ты молода и здорова. Не спорь с ним, и всё.
— Обещать не могу.
— Попытайся, — сказала мама.
Когда мы присоединились к собравшимся в гостиной соседям, мама спросила:
— Я поставила на огонь кофейник. Кто-нибудь хочет кофейку? Кацуля, дорогая, до меня дошло, что ты помогла Лоре убрать за Иго. Ты — золото.
— Есть о чем говорить! Просто он, бедняга, неважно себя чувствовал.
— Я поставлю ему в комнате ломберный столик, и завтра он сможет работать наверху, — сказала мама.
— Ладно, ладно, главное — не волнуйся. Лучше сядь и отдохни. Умаялась же, наверно?
Мама села, вытянула перед собой ноги, руки безвольно свесила по бокам стула, а волосы стряхнула на лоб, прикрыв ими глаза — ни дать ни взять тряпичная кукла.
— Франци! — вскрикнула миссис Кац. — Тоже мне клоунесса. Смотреть страшно. Брось дурачиться.
— Ты же спрашивала, устала ли я, так смотри сама, — ответила мама.
— Ой, ну, маа-маа! — заныла я, и все так расхохотались, что не расслышали испуганный вопль отца:
— Франци!..
Мы с мамой помчались наверх. Отец сидел на кровати, грудь его вздымалась так, будто каждый глоток воздуха он извлекал из глубин собственного тела.
— Не могу дышать, — прохрипел он.
— Спусти ноги и сядь удобно. — Она присела с ним рядом. — Через минуту тебе полегчает. Ты же знаешь, эти приступы скоро проходят.
Между мучительными вздохами отец выдавил:
— Тот врач говорит, у меня астмы нет. Сама видишь, что есть.
— Он говорит, это нервная астма. Сиди спокойно, и приступ пройдет сам собой.
— Это астма, — уверенно повторил отец. — У моей матери была астма. С чем-чем, а с астмой я хорошо знаком.
— Смотри, тебе уже лучше. Минуту назад ты даже говорить не мог. Хочешь прилечь?
— Да.
Но едва мама уложила его в постель и накрыла одеялом, как он снова сел, свесив с кровати ноги, и стал хватать ртом воздух, так что нам даже стало страшно.
— Откройте окно, — просипел он.
— Если у тебя астма, то окно не поможет, — сказала я.
— Открой окно, — приказала мама.
Она накрыла отцу ноги одеялом, и вскоре ему стало лучше; тогда она снова уложила его и подсунула под голову подушку.
— Посиди со мной, — попросил он.
— Мама, ты даже кофе не успела попить!
— Потом попью.
— Но папе уже лучше.
— Солнышко, ты, кажется, говорила, что тебе в девять нужно вернуться к миссис Диллон. А сейчас уже почти половина десятого.
Пока я надевала пальто, отец снова завел свое:
— Хоть бы ты написала Паулю про мою астму. Эти английские эскулапы не понимают, у меня случай особый.
— Завтра напишу, — пообещала мама.
— Ты что, сегодня вечером опять уйдешь?!
— Нет, останусь здесь и лягу спать. Смотри, до чего я устала.
Она свесила волосы на глаза, вытянула прямые, как палки, ноги и безжизненно опустила руки — точь-в-точь тряпичная кукла.
На следующий день я заехала навестить отца. На кухне меня задержала миссис Бауэр. Она была в отчаянии.
— Твой отец накрыл себе ужин. Знаешь когда? В полдень!
В ответ на упреки отец заявил:
— Я накрыл стол для матери. Ты говорила, что я о ней никогда не думаю. Теперь убедилась, что думаю?
— Но нельзя же захватывать весь стол, когда люди готовят обед или ужин! Как-никак в доме, кроме нас, еще пять человек.
