— Передай ему мое поздравление. Пускай хворь-то скорей изгоняет… Евдокиюшка, нет ли у нас травы какой целебной? Пошли ему отведать. Нам ныне хворать немочно, хлопот много…
Владимир Андреевич вдруг осведомился у князя Ивана:
— А как там в гриднице? Не подрался ли кто спьяну-то?
— Нет! — улыбнулся белозерский князь. — Да они уж все на игрища неглинские собираются.
— Вот и нам пора! — поднялся Дмитрий Иванович, перекрестившись на образа в углу. Все сделали то же самое и начали выходить из светелки.
Гости шумной, разноголосой гурьбой столпились в прихожей, одеваясь в шубы, охабни, ферязи, подбитые лисьим или соболиным мехом. Княгиня с домочадцами ушла на женскую половину, думая прежде всего о том, чтобы потеплее одеть княжича Василия. Все постепенно разошлись из прихожей, и лишь Вельяминов одиноко стоял, прислонившись к притолоке светелки. На него не обращали внимания даже слуги, убиравшие со столов посуду.
— Один я, один как перст, — тоскливо вздохнул он. — А ведь знаю иных бояр: не любят они князя Дмитрия. Есть и такие, кои люто ненавидят его. А коль намекаешь им, чтоб купно помыслить о сем князе, головами вертят. Одно торочат: «Плетью обуха не перебьешь». У-у, холопы!
Боярин взял в руки охабень, да так и не надел его, остановленный неожиданно пришедшей ему в голову мыслью.
— А может, бросить мне сию затею? Согнуться перед князем, смириться, как другие… А ханский перстень? — спохватился он. — Да ежели не совершу я ничего, а Мамай повергнет Дмитрия, то не видать мне никаких ханских милостей. И захиреет род Вельяминовых в безвестности… А ежели, не дай бог, поладит хан с Дмитрием, то плахи мне не миновать. Мамай про перстенек-то сразу скажет, на кой бес я ему нужен буду… Куда ни кинь — все клин. Эх, боярин, нету тебе ходу назад. Уж больно далеко занесло тебя, далеко! — шумно вздохнул Вельяминов, надевая охабень. — Надо пойти повелеть Ереме, пускай лошадей в конюшню заводит. Останусь. Может, завтра после молебна какой случай выпадет.
А Ереме и в самом деле надоело ждать. С самого утра по строгому наказу боярина лошади стояли у конюшни под седлами, голодные. Да и сам Ерема изрядно продрог, хотя и был одет в овечий зипун и беличью меховую шапку. Он пошел искать боярина и очутился неподалеку от великокняжеского дворца. Но, увидев спускавшихся по дворцовому крыльцу знатных гостей, спрятался в полутемных сенях расположенной тут же княжеской сокольницы.
Гости кучной толпой, впереди которой шла великая княгиня с княжичем, двинулись мимо сокольницы по убитой снежной дороге к Боровицким воротам Кремля, выходившим на реку Неглинку. Князь Дмитрий Иванович, шедший позади, вдруг повернул к сокольнице, прошел, не заметив Ерему, через сени и, открыв внутреннюю дверь, скрылся за нею. Он хотел взглянуть на своих любимых ловчих птиц. Вышедший в это время на крыльцо Вельяминов увидел, куда свернул князь. Надежда вновь блеснула перед ним. Он оглянулся, вразвалку подошел к сокольнице и сразу прошмыгнул в сени. Ерема уже хотел было позвать боярина, но не успел. Не заметив в полутемноте прислонившегося к стене Ерему, Вельяминов быстро пробежал через сени, подскочил к внутренней двери и прислушался. Внутри было тихо. Тогда он по-воровски осторожно приоткрыл дверь: в сокольнице, кроме склонившегося над клетками князя, никого не было. Боярин вынул из-за пояса кинжал и спрятал его в рукав охабня. Потом вошел в сокольницу и плотно притворил за собой дверь. Ерема был в полном недоумении: зачем боярину был нужен кинжал, да еще спрятанный в рукав? Он даже засомневался, не померещилось ли ему все. Из любопытства он приоткрыл дверь и одним глазом посмотрел внутрь сокольницы.
Помещение было низким, продолговатым, плохо освещенным: через небольшие оконца у самого потолка едва пробивался тусклый свет серого зимнего дня.
Услышав шаги, князь поднялся от клетки и удивленно, мотнув головой, посмотрел на Вельяминова.
— Ты чего это, боярин, забрел сюда, будто тать? Аль опять в тысяцкие проситься станешь?
— Нет, княже, — беря себя в руки, с напускной покорностью ответил, кланяясь, боярин, — чего уж там… Коль с воза упало, почитай пропало.
— Так-то оно лучше, — с примирительной усмешкой проговорил князь. — Одумался, стало быть?
— Одумался, княже… С повинной пришел к тебе. Кинь гнев, допусти к себе, как других бояр, не бесчесть. Верой и правдой служить буду…
— Ин быть по сему, боярин. Добро служить станешь — не обижу, старое не помяну… Иди-ка погляди на красавцев моих. Хороши?!
Боярин вплотную подошел к князю, стал рядом, тоже наклонился к клеткам. В одной из них сидел большой нахохлившийся беркут, в других, по одному в каждой, — два сокола и ястреб.
— Беркут моя сила! — восхищенно проговорил князь. — Ему крупную дичь подавай.
Заметив какой-то непорядок, князь недовольно сказал:
— Все сокольники, окаянные, на игрища неглинские подались. Ни одного нету. Надо сокольничего боярина приструнить. Распустил холопов-то. — Он снова склонился над клетками. — А соколы мои каковы? Вот кречет, а тот чеглок. Люблю я сих птах. На охоте быстры, как стрелы. И удар у них по дичи лютый и мощный…
