Хазмату сразу не понравилось упоминание и о «русской земле», и о «великом княжестве», а главное то, что его не встретил сам князь, прислал простого боярина. Загоревшись злобой, Хазмат едва кивнул Бренку и тут же погнал коня вскачь по разбитой копытами Арбатской дороге, мимо потонувших в садах низеньких избенок подмосковных слобод. Рядом с Хазматом скакал Бренк, а за ними и все остальные. Всадники миновали густой бор, доходивший почти до самого Кремля, процокали по деревянному мосту через реку Неглинку и, проскочив Боровицкие ворота, остановились у приземистого здания, расположенного рядом с церковью Спаса Преображения на Бору. Тут для посольства были отведены богато обставленные хоромы. Приезжие после утомительной дороги отдохнули, привели себя в порядок и сытно угостились кушаньями, доставленными с княжеской поварни. Солнце уже начало клониться к западу, когда вместе с Бренком Мамаевы посланцы, разодетые в пышные посольские одеяния, явились на поросшее травой кремлевское взгорье, неподалеку от великокняжеского дворца. Здесь на ковровой подстилке уже стояло княжеское кресло с застывшими около него вооруженными отроками, а напротив — широкая деревянная скамья, покрытая ковром. Полукругом у кресла расположились наиболее знатные бояре в расшитых кафтанах и высоких шапках, а позади скамьи в некотором отдалении плотной стеной стояли ратники и другие кремлевские обитатели. Бренк с поклоном обратился к Хазмату, приглашая его со спутниками сесть на скамью:
— Великий князь московский просит вас обождать немного. Он скоро прибудет, — и ушел во дворец.
Все замерли в ожидании. Хазмат не сел на скамью. С надменно-брезгливым выражением лица он стоял около нее, словно столб, врытый в землю. Не садились и его спутники, настороженно озираясь. Некоторые из стоявших вокруг ратников с любопытством разглядывали пришельцев, одетых в пестрые восточные одежды, но большинство смотрело хмуро и недружелюбно. Ерема пробился вперед и очутился рядом с Пересветом и Ослябей, стоявшими в своих обычных монашеских балахонах. Ерема с удивлением покосился на Пересвета. «Ну и верзила», — пробормотал он про себя.
Хазмат стоял на солнцепеке и все больше наливался гневным бешенством. В прежние времена русские князья не заставляли послов хана ждать, они сами торопились им навстречу далеко за городские заставы с подарками и поклонами, а в дом вводили по ковровой дорожке под руки. Бывало и так, что посол, ведя беседу, сидел, а князь стоял. Теперь, по всему видно, будет иначе. Но Хазмат решил крепко блюсти свое посольское достоинство и полностью выполнить ханскую волю.
Наконец великий князь появился в окружении своих ближайших помощников. Он слегка поклонился Хазмату и сел в кресло. Наступило молчание. Хазмат горделиво вскинул голову и нарочито громко, вызывающе сказал:
— Послов великого повелителя князья-улусники издревле в своих хоромах принимали, кресла золоченые ставили. Или московский князь позабыл сей обычай?
Кругом негодующе зашумели. Дмитрий Иванович чуть приметно улыбнулся уголком рта.
— В хоромах жарко, высокий посол. А тут, — повел он рукой, — просторно, свежо. Да и от людей мы не таимся. А кресло?.. Обычай мы блюдем. Не нарушим его и на сей раз, — примирительно произнес князь и дал знак.
Кресло немедленно поставили. Но Хазмат, усмотрев в этом скрытую нарочитость, ущемлявшую его посольское звание, резко отодвинул кресло ногой и, подняв руку, торжественно воскликнул:
— Я посол великого из великих, непобедимого повелителя воды и суши, всемогущего хана, вашего господина Мамая! — Он склонил голову в знак почтения перед именем хана, помолчал, а затем продолжал, еще более повысив голос: — Ослушники князья улуса нашего, Руси, и первый из них ты, князь московский, милость хана позабыли, нарушили клятву службы верной, посмели поднять оружие на храброе войско неустрашимого!
Дмитрий Иванович ожидал, что именно так, с запугивания, и начнет свою речь Хазмат. Сухо, но спокойно он прервал посла:
— Чего же требует хан?
— Покорности! — властно воскликнул Хазмат. — Покорности и дани, как было при ханах Узбеке и Джанибеке. Не малую толику дани, какую ныне и совсем перестал ты платить, а десятину всех твоих прибытков! Как при хане Узбеке!.. Явись смиренно в шатер господина твоего и преклони повинную голову к ногам того, по чьей воле ты князем на Москве сидишь.
Словно отдаленный гром приближающейся грозы, прошел по толпе присутствующих сдержанный гул возмущения. Владимир Андреевич даже подался вперед, а лицо его передернулось, но великий князь тихонько придержал его за руку. Хазмат снова повысил голос:
— Берегись, князь! Твой разум ослеплен победой на Воже. Но хан Мамай великий полководец, и воинов у него больше, чем колосьев на полях Руси. Берегись! Восставший раб наказывается лишь смертью!
— Проклятый басурман! — с гневом пробормотал Владимир Андреевич.
