Великого князя поддержали Боброк, Бренк, окольничий Тимофей Вельяминов, его племянник коломенский воевода Николай Вельяминов и другие. Решено было не заискивать перед ордынскими послами, но всячески ублажать и обхаживать их, щедро одарить, особенно Хазмата, обещания о размерах дани или покорности давать самые неопределенные, уповая всецело на русское посольство к хану: вот оно, мол, там все и установит с самим Мамаем. Тут же был назван и посол к хану: уже пожилой и сметливый боярин Захар Тютчев.
Хазмат, хитрейший Мамаев сановник, краешком сознания чуял во время бесед неладное. Он настаивал на более ясном изложении обязательств Руси перед Ордой, но всякий раз московский князь вежливо и внешне почтительно ускользал из его рук, словно мокрая рыба. В конце концов, польщенный богатыми дарами, Хазмат успокоился. Он решил: «Князь и так напуган достаточно. А посольство свое к хану пускай шлет. Мы там его прижмем покрепче и поглядим, какое масло из него потечет… Хану надо совет дать: с походом повременить малость. Пускай русы хлеб уберут с полей, его тогда будет легче взять».
Перед отъездом в Орду вместе с ордынским посольством великий князь дал Тютчеву напутствие:
— Учить тебя не стану, Захар. Одно помни: клони хана на мировую да про силы его выведывай. Тяни, сколь можешь, а мы тут ночей спать не будем, силу скопляя. А чуть чего — гонца шли. Двух толмачей с тобой отпускаю… Тяжкое сие дело, да опричь тебя послать некого. Оно и тяжкое и наиважнейшее. Мы, все русские, за тебя молиться будем. Дай я вдругорядь тебя обниму, может статься, и не свидимся более.
— Сполню, княже, все сполню, жизни не пожалею!
Во время проводов посольств Хазмат вдруг спросил:
— А почему ты, князь, сам не едешь к хану Мамаю?
Князь, решив отшутиться, засмеялся:
— Боюсь, высокий посол. Уж больно хан Мамай на меня гневается. Вот разузнает там все мой посол, в ту пору и я тронусь. В грамоте хану я все написал.
На этот раз великий князь со свитой проводил посольства до самой заставы и пожелал им доброго пути.
После проводов посольств Дмитрий Иванович наряду с важными текущими делами занялся и более приятными заботами по случаю дня рождения княжича Юрия, молебном в Успенском соборе о здравии сына, домашними, в узком кругу родственников и ближних бояр, застольными пиршествами.
Русскому человеку всегда было свойственно веселие на полную меру, с широко распахнутой душой. Втянулся в эти праздничные забавы и Дмитрий Иванович со всем азартом еще не растраченной молодости тридцатилетнего отца-семьянина. После застольных чарок и обильных закусок во дворце все высыпали на придворцовую, гревшуюся под солнцем зеленую поляну, и тут затевались столпотворения. Молодые боярские недоросли, а то и кое-кто постарше вместе с княжичами Василием и Юрием играли в старинную лапту, пятнашки или в городки. Почитатели плотно окружили играющих и всякий раз, когда кто-либо не попадал в городошные чурки или промахивался при ударе по мячу, дружно кричали.
Раза два под общий смех и улюлюканье испробовал свою былую юношескую ловкость заядлого городошника и Дмитрий Иванович. Тестя своего, Дмитрия Константиновича, он обыграл сразу, справился, хотя и с трудом, с Владимиром Андреевичем, а вот Боброк ему не поддался: глаз старого воеводы был меток, а твердая, привыкшая к мечу рука швыряла битки с особой сноровкой прямо в цель, без промаха.
Однако вечерами великий князь и его соратники обсуждали дела государственные. Они вручную наносили на бумагу, конечно крайне приближенно, точки городов и поселков, ниточки рек и речушек с указанием бродов на них — Оки, Прони, верховьев Дона. Называя эту своеобразную карту земельным листком или просто листом, они водили по ней пальцами, что-то прикидывали, считали.
Оставалось неясным главное: пойдет ли Мамай в поход этим летом, или Тютчеву все-таки удастся его умиротворить? И каким путем он пойдет: с востока, в пределы Нижегородского княжества, или прямо с юга, через рязанскую землю на Коломну? Знать это было крайне необходимо, без этих сведений великий князь не мог наметить свой план обороны. Он с нетерпением ежедневно ждал вестей от своих сторож, рыскавших за Доном в Диком поле. Но пока от них ничего не было.
Через неделю нижегородский князь собрался домой. Накануне дня отъезда, когда он решил лечь спать пораньше, его неожиданно позвали во дворец. В княжеской гриднице, где уже собрались все главные руководителя, он увидел средних лет ордынца, сидевшего в углу со связанными руками.
— Вот, — обратился к князю Дмитрий Иванович, — сторожа Андрея Волосатого привезла сего пленника. Мы уже допросили его.
Пленник был рядовым воином, ничего о замыслах хана не знал и твердил лишь одно: у Мамая доблестных и храбрых джигитов великое множество, какого раньше не бывало. Однако он сказал и такое, что сразу просветило многое. Оказывается, этой весной Мамай повелел всем стойбищам не пахать и не сеять хлеб, так как у всех к зиме будет много русского хлеба.
Когда увели пленника, Дмитрий Иванович несколько резко произнес:
