— Ну вот, одно теперь стало ясно: в поход против Руси Мамай двинется этим летом. Стало быть, готовиться нам надо поскорее.
Тут же было решено разъехаться всем по княжеским городам и вотчинам, по удельным княжествам, чтобы ускорить подготовку ратников. Великий князь повелел отъезжающим соблюдать три заповеди. Первая — продолжать обучение ратников военному делу, но быть готовыми каждодневно к выступлению. Было намечено, из каких мест войска должны направляться в Москву, а из каких — в Коломну. Вторая — помочь пешим простым ополченцам сковать себе оружие — копья, ножи, топоры, шестоперы, луки и стрелы, а также сделать боевые доспехи и щиты. Мечи или сабли выдавать с княжеских кузниц. Удельные князья, бояре да и местные воеводы не сильно любят заниматься черным людом. Надо принудить их. Третья — всячески помогать смердам скорее скосить и обмолотить хлеб и спрятать его понадежней. Сие на всякий случай. Тиунам и приставам княжеским строго-настрого приказать весь хлебный налог собрать полностью с хлебопашцев и свезти его в княжеские житницы.
— Ну, други мои, — заключил Дмитрий Иванович, — пришла горячая пора. Теперь нам не видать ни сна, ни отдыха. Назавтра и в путь. С богом!
Провожая на другой день нижегородского князя, Дмитрий Иванович говорил:
— Ну прощай, дорогой мой Дмитрий Константиныч. Теперь уж мы не скоро свидимся с тобой. Коль пойдет Мамай на твое княжество, я сразу помочь тебе подам из Москвы. Ежели с юга пойдет — в Коломну войска поведу. Как оно все пойдет, один бог ведает. Признаюсь тебе по-родственному — тревожусь я. Бывает, ночи напролет не сплю. Лишь подушка ночная мои горечи видит. На людях я всегда и бодр, и тверд. Иначе мне нельзя. А как останусь один — тревога одолевает. Со всех сторон вести идут: Мамай собрал непомерную силу, бесчисленное множество воинов. Вот я и боюсь: устоим ли? Поборем ли? Сломим ли силу сию?
Дмитрий Иванович умолк, опустив голову. Дмитрий Константинович опять хотел было посоветовать пойти с Мамаем на мировую, но раздумал. Великий князь всегда с сердцем, с враждебностью отвергал его советы поклониться хану. А Дмитрий Иванович, положив руку на плечо тестя, произнес с какой-то тоскливо-грустной ноткой в голосе:
— Коль побьют нас ордынцы и я жизни лишусь, сделай милость, возьми вдову и детей моих малых под свою руку. Я думаю оставить в Москве главным воеводой Свибла Федора Андреевича. Вот ты приезжай тогда в Москву и садись с ним в осаду. Прорвутся сюда басурманы — стены кремлевские крепкие, выдержат.
Дмитрий Иванович снова умолк. Нижегородский князь видел: трудно ему говорить такие слова. Желая подбодрить зятя, он пробормотал:
— Ну, уж так и побьют…
Великий князь огромным усилием воли овладел собой, вскинул голову.
— Правду молвишь: не побьют! Я верю в русских людей! — И уже другим тоном добавил: — Нагнал я на тебя тоску. Ничего, забудь мои слова. Езжай с бодростью и верой в нашу победу. Передай мое поздравление княгине, — заключил он, обнимая Дмитрия Константиновича.
Дмитрий Иванович стоял в конюшне и любовался своим красавцем — белым в темных яблоках степным скакуном, которого привел Хазмат в дар князю от Мамая. Да уж в чем, в чем, а в лошадях Мамай разбирался. Конечно, такой щедрый подарок был преподнесен с неким значением: показать неисчислимую мощь ордынских табунов, а стало быть, и силу ханской конницы, чтобы сделать князя более податливым, заставить его склониться перед ханом. Все это Дмитрий Иванович отлично понимал, но конь действительно был хорош. Князь потрепал жеребца по холке, сказал конюхам:
— Побалуйте его овсом, пускай полакомится.
Выходя из конюшни, князь нос к носу столкнулся с боярином Свиблом и гридем своим Григорием Перфильевым.
— А вы чего сюда забрели? На коня моего поглазеть? — благодушно произнес он и вдруг, заметив горестные лица пришедших, с тревогой добавил: — Чего стряслось-то?
Григорий упал на колени и в отчаянии, почти плача, протянул вперед руки.
— Княже, батюшку моего тати убили!
— Гордея Гаврилыча? Как так убили?
От неожиданного известия князь оторопело присел на кучу бревен, лежавших у конюшни.
— До смерти, княже, до смерти убили-и-и…
— Да не причитай ты… Толком молви, кто убил-то?
— Дворовые вотчины нашей… Ермошка-конюх да с ним два других лиходея. Я их, душегубов, сюда на твой суд приволок.
— Как же все сталося? — спросил князь, постепенно приходя в себя.
— Батюшка в сельце одном людишек за недоимки выпороть велел…
— Небось до смерти? — перебил его князь, все более хмурясь.
— Не, княже, все оклемались… Двое толечко не выдюжили… А как поехал батюшка из того сельца домой, злодеи подстерегли его да каленой стрелой в затылок и ударили. А потом голову ему отсекли да на сук ее и поцепили.
Князь в упор, с гневом и досадой посмотрел на Григория, встал и прошелся около бревен.
— Ведь упреждал я Гордея Гаврилыча: умерь свой нрав, — так нет, свое гнул… Вот и догнулся! Ай-яй, беда-то какая!..
Князь вздохнул, помолчал в раздумье, коротко спросил Свибла:
— Куда татей подевали?
— В Константино-Еленинскую камору заперли.
