Вечером при тусклом свете каганца она отрезала свои косы, свернула их в тугие жгуты и спрятала в сундук. Теперь ее голова была острижена по-мужски, «под горшок». Примерила кофту, у которой в передней части с изнанки была нашита толстая прокладка, чтобы не была заметной ее девичья грудь. Затем достала из сундука отцовские доспехи и оружие. Меч прицепила к поясу, колчан и лук повесила на плечи вместе с мешком, где находились кольчуга, шлем, сапоги, кое-какое белье и еда.
Алена вышла еще затемно, чтобы никто ее не видел, оглянулась на черные избы родной деревни и повернула на коломенскую дорогу.
Во всей этой сумятице, заполнявшей дни с утра до вечера, великого князя все время не оставляла, крайне беспокоила одна мысль: каковы намерения Мамая? Он боялся внезапного нападения. Дальние сторожи, посланные в Дикое поле, доносили, что Мамай по-прежнему кочует в устье реки Воронеж, а часть его воинов даже находится далеко за Волгой. Но как знать, что у хана в голове! Дмитрий Иванович хорошо понимал, с каким опытным и коварным врагом он взялся тягаться.
Князь вспомнил, как девять лет назад, еще юношей, он побывал в самой берлоге Мамая. Ехать было боязно, не все возвращались живыми из ханского логова. Но ехать было надо, чтобы лично убедить хана не поддерживать тверского князя Михаила, получавшего два лета подряд из ханских рук ярлык на великое княжение Владимирское. Князь далеко не был уверен в успехе, хотя и вез с собой более чем богатые дары.
Дмитрий Иванович крутнул головой. Да, пришлось ему тогда порядком изворачиваться, изощряться в лести, употребляя высокопарные восточные титулы. Послушным ханом тогда был у Мамая Мухаммед-Булак, которого Мамай «взял» в ханы вместо недавно умершего Абдаллаха. Однако Дмитрий Иванович часто умышленно называл Мамая ханом и господином, хотя тот тогда назывался лишь «неустрашимым и доблестным хранителем ханской чести».
Мамай был опасным правителем, то вкрадчиво обходительным, то остервенело хищным. Никогда нельзя было угадать, какой злостно-коварный умысел взбредет ему в голову. Но Дмитрию Ивановичу сильно помог обласканный и хорошо одаренный за год до того в Москве Мамаев посол Сарыхожу, пользовавшийся при ханском дворе большим влиянием, а также ханша и ее дочери, очень довольные ласковой обходительностью молодого красивого князя и особенно, конечно, обильными и дорогими дарами. В конце концов Мамай воспылал к юному князю благоволением и не только подтвердил особым ярлыком право московского князя на великое Владимирское княжение, но и, рассерженный на Михаила тем, что тот, получив дважды ярлык на великое княжение, так и не сумел сесть князем во Владимире, написал ему: «Ты сиди, с кем тебе любо, а от нас помощи не жди».
— Да-а, — усмехнулся Дмитрий Иванович, — должно, Мамай и до сей поры клянет себя, почему тогда не отрубил мне голову.
До самого полудня князь составлял грамоты подручным князьям и воеводам, которые великокняжеские писцы старательно размножали под руководством престарелого дьяка Нестора и его помощника Внука. А уже под вечер князь получил сразу два известия: от своего посла в Орде Захара Тютчева и от пленного ордынца из свиты Мамая, который был доставлен в Москву двумя воинами из сторóжи Василия Тупика. Известия совпали.
Из них было видно, что Мамай медленно продвигается к верховьям Дона, но не спешит, хочет дать своим союзникам время подготовить войска. А союзники у него — литовский князь Ягайло и рязанский князь Олег. Они наметили соединиться в Семенов день, первого сентября, у Коломны и всеми силами ударить по Москве.
Теперь наконец Дмитрию Ивановичу все стало ясно, но ясность эта ударила его, словно арапником. Он думал, что против него один Мамай, а тут собирается сразу тройная сила.
И впервые его сердце дрогнуло. Он заперся в приделе церкви Спаса Преображения и погрузился в тяжкие думы. Прав ли он, вступая в единоборство с всесильным ханом и его союзниками? Все ли рассчитал? Не тянет ли он Русь к кровавой погибели? Не поведет ли своих ратников на заведомый убой? Не проклянут ли его русские люди за непримиримость, за непокорность хану? Как решить, как поступить?
Князь сел на лавку — ноги не держали его. Сбросил с головы легкую летнюю тафью, расстегнул ворот рубашки. Внезапная испарина обожгла лоб, потом медленно поползла по всему телу.
Вот она, тяжкая ноша великокняжеской власти!
Князь долго, до самого вечера оставался в соборной каморе. Мысли наскакивали одна на другую, сшибались в несогласии, никак не выстраивались в привычный ряд.
