«А может, и правда послушаться тестя моего Дмитрия Константиновича, пойти на мировую с Мамаем?» Но тут же князь с горечью отбрасывал эту мысль. «Да не спасет это Русь! Нет, не спасет! — грохал он кулаком по столу и вскакивал, отшвыривая ногой тяжелый дубовый стул. — И от ярма ордынского не избавит!»
Князь чувствовал, что эти опасные колебания могут погубить затеянное им дело, пытался овладеть собой, обрести прежнюю уверенность — и не мог.
Уже начало темнеть, когда он вернулся во дворец, в свою горницу, и послал сказать княгине, что ему неможется, умаялся за день, пусть вечеряют без него. Не раздеваясь, князь лег на широкую, с толстой ковровой подстилкой лавку и заложил руки за голову. Два железных жировых светильника, укрепленных на стенах, освещали лишь часть горницы, остальное тонуло в сумраке.
Почуяв женским сердцем недоброе, княгиня Евдокия тихо вошла к князю и молча села у его изголовья на невысокий стульчик без спинки. Она хорошо знала своего мужа и с расспросами не торопилась. Маленькой, почти девчоночьей рукой она лишь легонько гладила его густые темно-каштановые мягкие волосы. Князь закрыл глаза и затих. Нежная, хрупкая рука жены как бы вливала в него успокоение, возвращала к обычному строю мыслей. Поэтому, открыв глаза и попросив ее хранить все пока в строгой тайне, он рассказал о полученных известиях и о своих горьких, томивших его душу сомнениях, но рассказал уже почти спокойно. У княгини только чуть-чуть дрогнула рука, больше она ничем не выказала своего волнения. Снова не обмолвилась ни словом, чувствуя, что он переживает, и боясь обидеть его неуместным советом.
А мозг князя уже набирал прежнюю силу. Он уже начисто отбросил всякую возможность примирения с врагами, его мысли полностью сосредоточились теперь на том, как одолеть врагов. К нему возвращалась прежняя рассудительность, природная смекалка, присущее ему стремление искать и находить выход из трудного положения. Наблюдая за ним и скорее чувствуя, чем понимая, происходившую в нем перемену, Евдокия наконец проговорила мягко, по-домашнему обыденно:
— Завтра попросим пастыря нашего отслужить молебен в Успенском соборе. — Она поднялась, поцеловала его в лоб. — Спи… Утро вечера мудренее.
Она пошла к двери и уже оттуда, обернувшись, сказала проникновенно, с какой-то горделивой ноткой в голосе:
— Ты великий князь! И поступать тебе надо, как сан твой велит.
Княгиня ушла, а Дмитрий Иванович подумал с восхищением, как точно она угадала его мысли.
Князь еще долго лежал с закрытыми глазами — так легче было размышлять. Он почти уже сбросил с себя охватившее было его смятение, постепенно освобождался от него, как от сильного опьянения или лихорадки. Вдруг он вскочил, развернул на столике самодельный земельный листок с черточками рек и точками городов и впился в него взглядом.
— Так! — бормотал князь. — Они решили соединиться на Оке, сложить воедино свои силы… Да-а, в таком разе мне трудно будет с ними тягаться. Разобьют они меня, как пить дать разобьют… Тут схитрить бы надо, поодиночке бы их искромсать, не дать им у Оки сойтись в кучу… А как?
Дмитрий Иванович задумался, сел за стол, облокотился на него обоими локтями, запустив большие пальцы через бороду под подбородок. Это была его любимая привычка, которую он перенял у своего отца.
— Начать бы надо с самого сильного, с Мамая, не пустить его к Оке. Да как его достанешь там, в Диком поле, за Доном? Нешто устремиться скорее к Дону?.. А Ягайло с Олегом позади останутся. Один слева, другой справа, а спереди Мамай? Мешок получается… Выходит, я сам в сей мешок и залезу? Завяжут они горловину мешка да и прихлопнут меня, как муху. Придется со всех сторон обороняться, а оборона есть смерть. Победа в наступлении, в наискорейшем наступлении…
Князь глубоко вздохнул, бросил земельный листок, отошел от стола к окну.
— А может, поначалу по Мамаевым союзникам ударить?.. Нет! Раскрошить свои силы, разжать кулак и пальцами бить мелких птах? А главный враг со свежими войсками тут как тут… Не-ет, так негоже. Кулак надо для Мамая сохранить, ладонью его не осилишь. Он спит и видит, как бы я тут увяз в межусобицах и силы потратил… Да и весь дух ратников моих на ордынцев устремлен, а не на литовцев или рязанцев… Так, стало быть, идти надо супротив Мамая, на Дону его искать? А мешок?
Князь с досадой оторвался от окна, зашагал по горнице. Он ходил в своих рассуждениях, словно по заколдованному кругу. Наконец, махнув рукой, свернул листок и положил его за образа.
— Пойду спать. Правду княгинюшка напомнила: утро вечера мудренее.
В спальне полусонный постельничий Никишка помог князю раздеться, уложил его в постель, погасил настольный светильник. Князь блаженно вытянул ноги и только сейчас почувствовал, как умаялся за этот тяжкий день, сколько сил отобрало у него неожиданное смятение духа.
Он умащивался в постели, прилаживал подушку, а в голове все время вертелась мысль: «Как же достать Мамая?»
