Он бросился разыскивать в этом человеческом водовороте своих односельчан-ополченцев: Гридю Хрульца, Васюка Сухоборца и других, пришедших вместе с ними. Он наткнулся на них далеко за городом, на берегу Оки. Они гурьбой купались и немедленно пригласили окунуться и Ерему, что он с удовольствием сделал.
После купанья деревенские парни, только что прибывшие в ополчение, наперебой угощали его вареной, хорошо обжаренной курицей, кусками запеченной в муке баранины, насовали ему в рубаху пирогов с грибами и вишнями. Ерема ел и все искал случая осторожно, как бы ненароком спросить об Алене. Но один из парней сам бухнул:
— А ты ведаешь, Ерема, твоя Алена уж с неделю как утекла из деревни?
У Еремы сразу застрял кусок в горле.
— Как утекла? С кем?
— А шут ее знает с кем, — равнодушно, пережевывая пирог, сказал парень. — Сказывают, подалась не то в Москву, не то куда подалее.
Сердце Еремы пронизала нестерпимо острая тревога, настроение мигом испортилось до крайности. Сославшись на неотложные дела, он наскоро попрощался и ушел. Стало быть, утекла? А он-то собирался на денек заскочить в деревню. Ведь недалеко же. А теперь как же?
Ерема отправился бесцельно бродить по лагерю, и все ему было немило, все раздражало и злило его. Со злости он и плясать пустился в одной молодежной толпе, остервенело выделывая ногами невообразимо крутые коленца. Знакомый ратник громко подбадривал его:
Толпа улюлюкала и всячески подзадоривала плясуна.
Пересвет, еще одетый в длинный стихарь, возвышаясь над всеми, стоял впереди в кругу и с восхищением следил за ногами Еремы. Он тоже был молод, и азарт пляски постепенно вливался в его жилы. При каждом удачном коленце плясуна он крякал, топал ногой и локтем больно толкал Ослябю в бок. Тот отодвигался, но длиннорукий собрат опять доставал его. И вдруг, перекрестившись, огромный и неуклюжий Пересвет, словно глыба, ввалился в круг и, заметая хвостом стихаря пыль, пустился в пляс, лихо приговаривая:
Кругом стоял сплошной рев сотен глоток:
— Ай да монах! Гляди, робя, как сор метет! Ай спасенник!
— А ловок, чертяка!
— И уродится же этакая детина!
— Хе! На монастырских хлебах и блоха в быка выбухается!
Ослябя укоризненно качал головой: брат Пересвет — великий грешник. В Троицком монастыре отец Сергий за сие, поди, на целую неделю посадил бы на хлеб и воду.
А Пересвет так разошелся, что в пылу раза два чуть не сбил Ерему с ног и в конце концов вышиб его из круга. Вытирая пот, Ерема зло сплюнул:
— Бугай монастырский!
Настроение у Еремы испортилось еще больше. Злобствуя на всех монахов, какие только есть на свете, он выбрался из толпы.
Солнце уже давно скрылось за бугром, но прохлада летних сумерек не уничтожила досадной злости: проклятый монах так и стоял перед глазами Еремы. Немного отлегло только тогда, когда он принял участие в стрельбе из лука по яйцам. Это была хитрая штука. На ветку с рогулькой клали яйцо, а под веткой подвешивали сумку. Надо было так метко выстрелить из лука, чтобы чуть задетое стрелой яйцо свалилось целехонькое в сумку. Тогда победитель получал его в награду. Тех, кто разбивал яйцо, многочисленные судьи, стоявшие кругом, с гоготом относили к «яичникам», а тех, кто промахивался, — к «молочникам». Эта игра была придумана Боброком и пользовалась у ратников огромным успехом.
Ерема рывком сдвинул на затылок шапку и ухмыльнулся: стрелок он был отменный. Протолкавшись вперед, он вызывающе крикнул:
— А ну клади яйцо какое поболее, с утра в животе кошки скребут, яйца дожидаются!
Ратники расступились, заспорили, к кому попадет сей вихрастый: к «молочникам» или к «яичникам». Один из «молочников», отдавая Ереме лук, едко заметил:
— Не спеши языком, парень, торопись делом!
— У меня за языком и дело завсегда скачет, — в тон ему ответил Ерема и стал прилаживаться. — Жалко, малость темновато!
Когда Ерема уже готов был пустить стрелу, за его спиной внезапно раздался голос:
— Пропало! Вот те Христос, пропало!
Ерема резко обернулся. Перед ним, широко расставив ноги, стоял Пересвет.
— Покаркай тут, ворона чернохвостая! — сдерживая злобу, сказал Ерема. — Чего пропало?
— Небо! — с невинным видом ответил Пересвет. — Дыру в небе стрелой пробьешь, как туда полезешь залатать?
— Тьфу, навязался ты на мою голову, дьявол долгополый! Прилип как репей к хвосту. — Ерема зло бросил лук. — Все едино удачи теперь не жди.
— Где монах, там делу прах! — заметил кто-то глубокомысленно.
Ерема шел и зло плевался. Ну и денек распроклятый выдался: то одно, то другое, а все монах сей, чтоб ему на том свете…
