— Ты, брат Ослябя, смирный, набожный. А я монах-воин… Я все земное страсть как люблю. И веселие люблю. За то и на битву с Мамаем иду…
— Хе, мели Емеля, твоя неделя, — отозвался Ослябя и безапелляционно добавил: — Грех все то, суета мирская… Язык твой — враг твой. Из тебя, Лександра, блажь без удержу лезет.
— Из меня, брат Ослябя, не блажь лезет, из меня человек наружу просится, — загадочно проговорил Пересвет и, закрыв глаза, надолго умолк.
Уж совсем стемнело, и костры у повозок постепенно гасли. Ослябя начал укладываться спать. Алена тоже примостилась у колеса, подложив под голову вещевой мешок. Она долго не могла уснуть — слишком много было дневных волнений. Но и теперь, когда она окончательно закрепилась в ополчении, забот было еще немало. Вспомнила про молодух, коих воеводы отослали домой. «Вот растяпы, — подумала она, — забыли косы обрезать». Она-то обрезала и даже без шлема, в одной шапке-ерихонке выглядела совсем по-мужски. Теперь бы не промахнуться, не выдать себя ничем. А Ерему она еще увидит, когда все завершится.
Ослябя заснул скоро, посвистывая носом, а Пересвет не спал: ворочался, покряхтывал. Как видно, его одолевали какие-то тягостные, неотвязчивые думы. Алене невольно пришли в голову последние слова Пересвета о человеке, который из него наружу просится. «Чудно! Какой же такой человек у него на волю просится?» — терялась она в догадках.
Утомившись безмерно за день, князь, не раздеваясь, прилег на постель. Воспоминания нахлынули на него неудержимо, скопом, неуловимые, как тени. «Евдокиюшка! Тогда она была еще более хрупкой, совсем девочка. Застенчивая, она стыдливо не решалась снять подвенечное платье и, только когда по ее просьбе я отвернулся, в одной сорочке юркнула под одеяло и накрылась с головой». Сколько же было в этом маленьком существе нежности! Сердце его заныло. Как бы он хотел, чтобы сейчас она была рядом!
Припомнились и свадебные обряды. На их обязательном соблюдении особенно настаивала теща. «А то какая же без обычаев свадьба!» — восклицала она. Когда ехали на санях из-под венца, в воротах княжеского двора пылал большой костер. На всем скаку лошади перемахнули через него и остановились у теремного крыльца. Но дверь в терем оказалась запертой. Из-за нее теща с матушкой с ехидцей спрашивали: «Кого ж сие принесло в наш двор?» По обычаю жених отвечал: «Сие ж я, ваш сын Митенька». — «А в коем же месте ты, непутевый, пропадал?» — «В лесу охотился». — «Каку ж ты зверюшку изловил?» — «Не зверюшку, а красу-девицу, какой вы и не видывали. Вот отворите, сами увидите».
Дмитрий Иванович улыбнулся, проговорил вслух:
— Чудеса, право! Вроде балагурство, а как занятно. Праздник! И кто сии обычаи попридумывал?
«А потом привели в горницу. Евдокия принялась разувать меня, стягивать с ног сафьяновые сапоги. Еле-еле справилась. Мне положено было взять сапог и слегка похлопать Евдокию по спине, накрыв ее полой кафтана. Сие означало: раз жена разула мужа, то должна во всем оказывать ему полное послушание, а я ее похлопал, стало быть, могу наказывать, но и от всяких обид охранять… А под утро явились к нам матушка и теща, принесли новое постельное и нательное белье, переодели нас, а прежнее забрали и положили в особые лари. Они хранятся у Евдокии и поныне…»
Припоминая все эти давние, идущие из глубин древности и вместе с тем очень близкие свадебные обряды, князь то хмыкал, то качал головой, то разводил руками, в зависимости от того, что ему припоминалось. Ну до чего ж горазды русские люди на выдумки разных веселых забав…
И вдруг вспомнил: он не послал окольничего Тимофея Вельяминова к Лопасне, чтобы подготовить все нужное для наведения переправы через Оку. И вмиг все мысли о прошлом отлетели, заботы нынешние властно, словно вихрь, ворвались к нему в горницу. Вот и Ржевского под Серпухов тож не послал. Надо завтра утром сразу же отправить их. Раздеваясь, подумал и о том, что завтра на общем сборе войск надо проверить, у всех ли ратников есть доброе оружие, и выдать его тем, кои такового не имеют. Приходили и другие важные и неотложные мысли, но он их так и не додумал до конца — уснул.
На следующий день все войска были собраны на обширном Девичьем поле и построены в огромное плотное кольцо. Великий князь в легком с позументами кафтане, без шлема, в развевающемся на ветру широком красном плаще скакал по внутреннему кругу перед войсками и любовался стройными рядами конных и пеших воинов, которые громко приветствовали его и мчавшихся за ним — его ближайших соратников. Князь был переполнен радостным чувством — такой большой рати еще никому на Руси собирать не удавалось.
