Второму повезло меньше — он вскочил с топчана и успел схватить лежащий на столе обрез. Лязг передернутого затвора совпал с двумя хлопками — и цыган упокоился навеки. Третьим и четвертым выстрелом — стрелок упокоил еще одного цыгана. Он был в одной комнате с помповым ружьем — и это делало его опасным.
— В комнате чисто!
— Коридор — чисто!
Один из немцев изо всех сил пнул лежащего цыгана, которого они взяли живым.
— Говоришь по-немецки?
— Нанэ! Нанэ![45]
Немец ударил цыгана в пах так, что тот заскулил. Верить цыганам не следовало ни в чем — тем более что они кочевали по всему континенту и знали все основные европейские языки, тем более общеупотребимый в Европе немецкий.
— Еще раз. Говоришь по-немецки!?
— Что… надо… — цыган с ужасом смотрел на толстенный ствол, смотрящий прямо ему в лоб.
— Патер? Где патер?
— Какой… партер…
Немец ударил еще раз.
— Где патер? — повторил он как заведенная машина
— Не знаю…а-а-а…
— Погоди — внезапно сказал второй немец — не бей его. Кто приходил к тебе последним? Человек в темной одежде. Что он хотел?
— Он хотел… мальчика… ай, больно…
Отец Коперник тяжело дыша отвалился от мальчика… как вдруг хлопнула дверь и вспышка ослепила его… потом вторая, третья. После полутьмы бывшей классной комнаты, разделенной на три секции — вспышки были ярче солнца, они совершенно ослепили его. Он инстинктивно закрылся руками от беспощадного, бьющего в глаза света… потом кто-то схватил его, натянул на голову черный колпак и наскоро схватил за спиной руки одноразовыми наручниками. В парализованном ужасом мозге священника промелькнуло только одно — вот ОН и явился за мной. За все надо платить…
Группе захвата предписали обойтись минимальными жертвами — но произошла накладка. Как только они потащили пастора вниз, с шумом открылась дверь в коридор, аж ударившись о стену. Один из немцев вскинул револьвер
— Что ко всем чертям здесь происходит!?
Мужчина был то ли пьян, то ли под кайфом — его совершенно не испугал ужасающий вид германских штурмовиков. Он был белым, жирным, с обвисшим брюхом и почти лысый и ему было не меньше шестидесяти лет…
— Кто вы такие? Бандиты?
Дверь была открыта и немец, блокирующий угрозу — остальные тащили пастора, останавливаться было нельзя — глянул туда, там вполне мог быть и ствол. Но ствола там не было — а была девочка, в зеленой мути ночного монокуляра казавшаяся едва ли не призраком. Тоненькая, худенькая, лет десяти — двенадцати, закутавшаяся в простыню.
У немца была старшая дочь такого же возраста…
Старый жирняк протянул вперед руку — и в этот момент немец ударил его ногой в пах. Без шага, без разбега — с места, он ударил его, вложив в удар всю ненависть к этому уроду, которую он испытывал как отец и как германский офицер.
Жирняк шумно плюхнулся на пол там, где стоял и заскулил… даже не заскулил. Звук, который он издавал можно было сравнить со звуком, который издает попавшая в притолоку двери, но все еще живая мышь. Сдавленный писк, вот что это было.
Немец перепрыгнул через жирняка и поспешил к лестнице…
Кардинала протащили по лестнице, вытащили на улицу и бросили в фургон. Машины резко тронулись с места. Он чувствовал запахи — кровь, смазанное оружейной смазкой железо, выхлопные газы. Он слышал голоса, хотя ему в уши воткнули беруши — отрывистые, лязгающие голоса и какой-то потусторонний хохот. Он слышал мерный рокот автомобильного двигателя, машину, в которой его везли — потряхивало на ухабах. Очевидно явившиеся за ним подручные Сатаны — а это были явно они, больше некому — выучились водить машину и освоили новые технологии.
Потом машины остановились. С лязгом проехала по направляющим сдвижная дверь, он услышал мерный шум. Его опять куда-то потащили.
Ступеньки. Узкие ступеньки. Лязгающие слова…
С него сорвали мешок, его грубо усадили в кресло. Два человека — оба неприметные, но со стальной хваткой — встали у него за спиной. Кресло было большим, кожаным, пухлым, глубоким… даден очень тренированный человек не сможет из него быстро вскочить.
Перед креслом — был столик из полированного африканского черного дерева очень дорогого сорта — древесина настолько черная, что похожа на черную пластмассу. А дальше — по самаркандскому ковру ручной работы — прохаживался человек. Среднего роста, с худым, суровым, чисто выбритым лицом, светлыми волосами. Он был одет в дорогой костюм, на ногах — ботинки из толстой африканской буйволиной кожи. Галстук заколот золотой заколкой с черным, одноглавым прусским орлом, устремившим свой взор на Восток. От одного взгляда на этого человека — становилось плохо…
Кардинал огляделся — и увидел задраенные шторками иллюминаторы. Это самолет! Он в аэропорту!
— Добрый день, кардинал Коперник — сказал этот человек, прохаживаясь по ковру — мы меня не знаете, но я давно хотел с вами познакомиться. Жаль, нас не представили друг другу, так что я вынужден представляться сам. Хотя это и… не совсем вежливо…
Человек замолчал. Кардинал со страхом ждал продолжения — он уже понял, что от этого человека не стоит ждать ничего хорошего…
