Для того, чтобы предоставить Папе возможность выступить перед горожанами, сначала планировали использовать стадион имени Павелича, он после реконструкции вмещал шестьдесят тысяч посетителей. Но оказалось, что и этого мало - и встречу перенесли на Аграмский ипподром, где для встречи сколотили высокую сцену. Но и тут - мест было мало, счастливчики в первых рядах - едва держались, потому что толпа напирала и напирала. Другим счастливчикам - посчастливилось занять места на многоэтажках неподалеку, на крышах, на верхних этажах - места на балконе продавали по пять тысяч крон. Кто-то уже сорвался с крыши - но на это никто не обращал внимания. Бронированную машину Папы едва не перевернули на подъезде к стадиону, потом, какое то время ее буквально несли на руках. Весь город был украшен белым и светло-желтым, в воздухе плыли вырвавшиеся из рук шары этих цветов. Этими же цветами - была оборудована и трибуна, на ней возвели большую кафедру с прозрачным, пуленепробиваемым стеклом, скрывавшим Папу целиком. Появление папы на трибуне встретили восторженным ревом, не смолкавшим, наверное, минут двадцать, в воздух полетели шары. Но теперь никто не кричал, мертвая тишина стояла над стадионом. Папу слушали в напряженной тишине...
... Здесь и сейчас я обращаюсь к обоим вашим народам, сербскому и хорватскому! Я говорю вам - покайтесь и вам будет даровано прощение, ибо Господь милосерден! Я говорю вам - протяните друг другу руки, и пусть в них не будет ни камня, ни ножа, ни пистолета - ведь все вы братья, братья во Христе! Здесь и сейчас, в скорбный день Видовдана я говорю вам - простите друг друга, не держите в душе зла, ибо...
Видимо, для кого-то из радикалов, стоящих неподалеку от трибуны, упоминание дня Святого Витта, любимого праздника сербских националистов, да еще в таком контексте стало последней каплей - в трибуну полетел башмак. Никто просто не взял ни камней, ни арматуры - и в бессильной злобе он кинул в Папу, которого счел предателем свой башмак. И сделал это зря - ни полиция, ни кто-либо другой не успели. Заячий вскрик - и усташ исчез во вспухшем и моментально успокоившемся людском водовороте.
Папа же - сделал и вовсе немыслимое. Микрофон был радиофицированным, без провода, просто он стоял на подставке, чтобы было удобно произносить речь. Удивительно резким для его возраста, решительным движением - Папа выхватил микрофон, сделал несколько шагов - и вышел из-под защиты бронированного стекла, встав на краю трибуны.
Вот я! Если кто-то хочет стрелять - стреляйте! Если кто-то хочет убить - убейте! Убейте же меня, если кому-то еще не надоело лить кровь! Вот он я - перед вами! Я здесь!
Толпа молчала
А если нет - то простите! Каждый из вас - простите брата своего! И живите в мире!
Все ожидали беспорядков. Взмыленный как ипподромная скаковая лошадь, начальник местной полиции Гарич разговаривал по телефону с Веной, то и дело переходя на крик, только что он отдал приказ надежным граничарским полкам, в мирное время находящихся в ведении МВД начать движение к столице. В пригороде Аграма Лучко - к выходу готовились резервные взводы антитеррористической группы Лучко, одной из лучших на всем европейском континенте. Все те, кто обеспечивал безопасность мероприятия, с ужасом понимали, что если толпа тронется - а для этого достаточно даже одного провокатора - то ее не остановит ничего. Ибо на стадионе и в окрестностях было не меньше трехсот тысяч человек - это только то, что у самого стадиона. А потом - взорвется весь город.
Но люди не дрались. Люди не били друг друга. Люди - просто молчали.
Было ли им стыдно? Никто не скажет. Но факт оставался фактом - ни один не ударил другого, ни один больше ничего не бросил, ни один ничего не сказал и, ни к чему не призвал. Все просто молчали...
Папамобиль - белый, высокий бронированный внедорожник Штайр Даймлер Пух стоял у самой трибуны. Под гробовое молчание - Папа сел в машину, машина медленно тронулась и люди дали ей дорогу. Папа сидел в машине - и ни одно яйцо, помидор, ни один камень - не полетели в бронированный прозрачный кокон, окружающий Папу.
