— Мы, конечно, ничего без тебя не решали. Но считаем, — подчеркнул Екимовский, — что ты смог бы оправдать доверие нашей парторганизации и колхозников. Подожди, дай досказать… В том-то и гвоздь, что колхозники первые подсказали райкому твое имя — тебя ведь там хорошо знают. И мы твои способности знаем. И наконец, как коммунист, ты должен отлично понимать, какое значение придает партия подъему сельского хозяйства. Тысячи посланцев партии уже давно работают в колхозах. Могу назвать некоторые знакомые тебе фамилии…
— Нет, я не понимаю — почему именно я? — вспыхнул Бескуров; он встал со стула, но тут же снова сел. — Какие у меня способности? Ведь я же давно оторвался от сельского хозяйства.
— Вот именно — оторвался. Увидел, что в деревне плохо — и уехал. А между прочим, тогда ты уже был коммунистом, — жестко проговорил Екимовский и вышел из-за стола; окупая улыбка раздвинула его тонкие губы. — Ну, не буду тебя агитировать, не умею я это делать. Надеюсь, ты понял меня. Иди, подумай, посоветуйся с женой. Ежели надумаешь — шагай завтра прямо в райком к Василию Васильевичу Комарову, а не надумаешь — позвони мне, вот и все. Как решишь, так и будет. Без личного же согласия такие дела не делаются, сам знаешь. Ну, до завтра.
Бескуров едва пожал сухую, горячую руку Екимовского и вышел из кабинета.
Возмущение, обида и горечь охватили его на улице. Итак, рушилось все, к чему он стремился и чего достиг. Почему именно он, а не кто-то другой? И без того жизнь была нелегкой, и вот еще одно испытание. Допустим, Антон знает сельское хозяйство, но ведь тут главное — знать людей, как Екимовский этого не понимает? Или делает вид, что не понимает? Что он там толковал о райкоме? Наверняка сам же порекомендовал Антона, а теперь ссылается на райком: совестно, небось, признаться. Еще бы! Попробовал бы сам веяться за такое немыслимое дело, наверняка заговорил бы по-иному. Тоже, нашел чем упрекнуть: уехал из деревни. Пожил бы он сам тогда в деревне. Да будь Екимовский семи пядей во лбу, все равно ничего не изменил бы. Плюнул на все и тоже сбежал бы в город…
Сбежал? Что ж, перед самим-то собой нечего душой кривить: тогда Антон действительно сбежал. Иного слова не подберешь. И сбежал-то тайком, боясь быть уличенным в трусости. Да, он видел, что в деревне было трудно, плохо, не раз у него чесались руки взяться за наведение порядка, возникала мысль как-то все перевернуть, изменить, но… испугали трудности, жалко стало молодых сил, способных, как думалось ему, на что-то большее. С тех пор много воды утекло, и колхоз, писала мать, пошел в гору, за прошлый год выдали по два килограмма хлеба на трудодень, по полтора рубля деньгами. Выходит, нашлись люди, которые и без Антона сумели многое сделать. У них-то, видать, сердце не дрогнуло и сил хватило. А он скитался в это время по району, выписывал квитанции, приглядывался, как живет народ, даже критиковал многих председателей колхозов за бесхозяйственность, а потом уезжал, сидел в своей уютной бухгалтерии и заставлял себя не думать о том, что видел в деревне. Но о ней напоминало все: и газеты, и разговоры на собраниях, и особенно поездки в подшефный «Восход». Еще совсем недавно, в мае, Бескурову пришлось прожить там две недели. Сев шел туго, и Антон с головой окунулся в несвойственные ему заботы: выступал на заседаниях правления, вносил предложения, стыдил нерадивых, с раннего утра носился по бригадам, тормошил всех и вся. Ему, как новому человеку, бросалось в глаза многое такое, что для остальных как-то примелькалось, казалось привычным, неизбежным, но что на каждом шагу тормозило дело. Уезжал Антон с острым сожалением, что не успел сделать и десятой доли из задуманного.