— Я кончаю, товарищи. Хочу лишь добавить последний штрих, который один лучше характеризует Бескурова, чем все остальные факты. В личной беседе со мной он не постеснялся заявить и даже потребовать, чтобы райком не только не наказывал, но и взял бы его под свою защиту. Дальше, как говорится, ехать некуда. У меня все.
Лысов не спеша сел. С минуту длилось неловкое молчание.
— Уф! Ну и картина, — вздохнул Атаманов, бесцельно передвигая бумаги перед собой. — Боюсь, перехватил ты, Федор Семенович.
— При чем тут я? Мы обсуждаем решение собрания первичной парторганизации.
— А ты и там в таком же духе выступал? Или еще похуже? — уже не скрывая неприязни, спросил Дмитрий Егорович.
— Если тебя это интересует, почитай протокол, — отпарировал Лысов. — Я всегда говорю то, что думаю.
— Товарищи, к порядку. Кто хочет выступить? — Комаров обвел взглядом присутствующих. — Дмитрий Егорович, вы?
— Нет, по-моему, надо дать слово секретарю парторганизации.
— Товарищ Сухоруков, пожалуйста.
Иван Иванович, потный от волнения, долго готовившийся к выступлению и сейчас разом потерявший все приготовленные слова, долго переминался с ноги на ногу, пытаясь вспомнить хотя бы главное. Так и не вспомнив, сердито махнул единственной рукой и выпалил:
— Что тут Федор Семенович наговорил, это, извиняюсь за грубое слово, хреновина… — он поднял голову и, испугавшись, что ему больше не дадут говорить, заторопился. — А почему хреновина? Да очень просто. Никогда Антон Иванович таким двуличным или там карьеристом не был и не будет, точно вам говорю. Ведь это что получается? Человек сил не жалеет, старается, чтоб польза колхозу и колхозникам была, а ему вроде ножку подставляют. И кто подставляет-то? Добро бы один Петька Саватеев, от него и не такой пакости можно ждать, а ведь солидные, грамотные люди, вот что обидно. Мы после вас, Федор Семенович, кое в чем разобрались и жалеем, что вы Звонкову на удочку попались. Подвел вас Звонков да и прочие, кои вокруг него увивались. Казнокрадом Платон-то Николаевич выявился, мы его под суд скоро отдадим, а вы ему верили. Пока не доказано, а только я не Сухоруков буду, ежели не Звонков с Саватеевым кляузу-то сочинили. Правда наружу выплывет, испокон веку известно…
— Насчет Звонкова — это верно? — спросил Атаманов.
— Верно, Дмитрий Егорович, — за Сухорукова ответил Лобанцев. — Жуликом оказался. Он и жалобу мог написать затем, чтобы Бескурова убрать и сделать все шито-крыто.
— Ясное дело, — энергично подтвердил Иван Иванович, тем более ненавидевший сейчас Звонкова, что еще недавно сам восхищался им. — Вот уж двуличный человек — это да. А Бескуров весь на виду, что на сердце, то и на словах. Вы вот, Федор Семенович, Саватеева пожалели, хоть я вам и рассказывал про него, а не поинтересовались, какие у нас в колхозе порядки стали заводиться. Таких-то Саватеевых меньше стало, это факт. Люди стали охотнее работать, дела лучше пошли — тоже факт. А что председателя колхозники уважают — об этом и говорить нечего. Вот чем вам надо бы поинтересоваться, а вы за кляузу ухватились. Верно, выговор мы Бескурову вынесли, да кто за выговор-то голосовал? Звонков да Давидонов, а Ярыгин, тот совсем малограмотный, испугался ваших страшных ученых слов, ну и поднял руку на всякий случай. Вы нашу парторганизацию раскритиковали правильно, слабовата она, но вы-то ведь не помогли нам сильнее стать. Только я так думаю, что через год мы во как окрепнем, достойных людей у нас много. Ну и, конечно, умнее будем, разным Звонковым, ежели они появятся, сами укорот дадим.
— Правильно! — одобрительно отозвался Атаманов.
Лысов сидел внешне невозмутимый, изредка кривя губы и что-то записывая в блокнот, но прежней решительности в лице уже не было.
Потом говорил Василий Фомич. Он заявил, что Бескуров с душой взялся за дело и ведет правильную линию, следовательно, его надо не шельмовать, а помочь и предупредить от возможных ошибок в дальнейшем.
— Сбить человека с панталыку легко, а вот влезть ему в душу, понять, чем он живет и ради чего живет, — это потруднее. Этого-то как раз и не хватает товарищу Лысову, — сказал в заключение Лобанцев.
— Да и многим из нас, — серьезно заметил Ступаков.
— Беда даже не в том, что не хватает, — сказал Дмитрий Егорович Атаманов, — а в том, что приобретать это умение иные не хотят. Заучили разные слова и цитаты и думают, будто они поняли линию партии. Партия требует от нас не только ума, но и сердца. С цитатой, брат, в душу человека не влезешь.
Обсуждение затянулось, но Комаров не только никого не останавливал, но даже и на часы перестал смотреть. Он внимательно выслушивал каждого, вопросов не задавал, однако взглядом подбадривал тех, кто почему-либо тушевался и спешил поскорее «закруглиться». Так было со Ступаковым, который заявил, что он с самого начала усомнился в «преступности» Бескурова и хотел даже послать в колхоз инструктора, чтобы уточнить некоторые факты. Не послал потому, что опасался противодействия Федора Семеновича…
Когда все желающие выступили, Комаров сказал: