Придя в сознание, он увидел человека, поившего его водой. Это был спутник Строганова, учитель из Новосибирской области, попавший на фронт с дивизией ополченцев.
— Рано, парень, концы отдаешь! — сказал он.
В это время в Майданек прибыло пополнение. Блок набили до отказа. К ним втиснули тяжело больного человека. Спустя несколько часов он умер. О нем знали мало, фамилия Хохлов, военнопленный, сержант Красной Армии.
— Тебе повезли, — сказал учитель, — умер Строганов, а остался Хохлов — теперь это ты.
— Я согласился взять фамилию умершего, — говорил Строганов. — Пока фашисты разберутся с новым пополнением, пройдет время, а там видно будет. За побег же мне грозил крематорий.
— Ну, а как же вы? — спросил учителя Строганов.
— Обо мне не беспокойся, я живучий, да и в плен попал на год позже. Жить — значит видеть конечную цель борьбы, а она близка. Мы еще поговорим с тобой об этом, — пообещал он.
Строганов заметил, что учитель связался с заключенными польскими патриотами, которые, судя по всему, готовили побег.
Прошло около месяца, эсэсовцы давно сожгли Строганова, остался жить Хохлов. Учитель бежал с польскими патриотами. Охрана обнаружила их подкоп только утром. Вскоре Хохлов попал в группу работающих на табачной фабрике, откуда якобы удалось бежать засланному к нам агенту — фокуснику Степану Ступаку. На фабрике не было особо строгого режима. Охранники, сопровождавшие пленных на работу, не обращали внимание на общение заключенных с рабочими фабрики. За это их благодарили папиросами и табаком. Однажды во время работы к Строганову подошла полька Сабина и предложила следовать за ней. В маленькой комнатке, заваленной всяческим хламом, он переоделся в гражданский костюм и через черный ход и невысокую стенку бежал на квартиру Сабины. Строганов мало знал о ней. Жила она с матерью, какой-то ее родственник дрался с гитлеровцами в Первой армии Войска Польского. На квартире у Сабины Строганов прожил неделю. А потом в сопровождении Сабины вышел из Люблина и добрался до Билгорайского леса. Здесь он встретил вооруженный отряд Армии Крайовой. Но радость его была преждевременной. Отказавшись сотрудничать с аковцами и высказав откровенное желание уйти к своим, он был жестоко избит и в бессознательном состоянии оставлен в лесу. Очнувшись, он пошел дальше от проклятого места. На одном из хуторов его и подобрали наши разведчики.
Ему-то мы и доверили выполнение комбинации с Хаменьским.
Легенда была такова. Бродя по лесу, власовец Судаков встретил группу военнопленных, бежавших из лагерей, и присоединился к ней. Так он попал в партизанское соединение. Он знал, что командование власовцев интересуется Ковпаком и, хорошо изучив партизан и их вооружение, хотел бежать, но был арестован. Причину ареста пока не знает.
Как мы и ожидали, Хаменьский поверил Судакову и стал подробно расспрашивать о вооружении и составе партизанской дивизии.
Дезинформационный материал, утвержденный П. Вершигорой, который мы дали Строганову, выглядел правдоподобно. Правда, состав дивизии мы увеличили в два раза, количество артиллерии в шесть раз, станковых и ручных пулеметов в три раза.
Хаменьский несколько раз повторил, запоминая цифры, сообщенные Судаковым.
— Тебя-то освободят, — обращаясь к Судакову, сказал Хаменьский, — вероятно, у них нет улик. А мне надо бежать. Только бежать. Даже когда поведут на расстрел.
Это было как раз то, что нам нужно. Именно на побег и было все рассчитано.
— Тише, что вы расшумелись, хотите погубить себя и меня, — оборвал его Судаков.
На последнем допросе Хаменьскому сообщили наше решение передать его польским патриотам. Он побледнел и заерзал на стуле. После допроса он сказал Судакову:
— Охрана — один часовой, а нас двое. Если удастся бежать, пойдешь со мной?
— Пойду, но в разные стороны.
— Это как понимать?
— Дни мои сочтены. Шатаясь по лесу, я простудил легкие. Хватит, отвоевался. Буду пробиваться на Волынь, там у меня живут мать, жена и дочь. Осталось хозяйство. Если смогу поправить здоровье, продам все, захвачу семью и уйду на запад, подальше от тех мест.
— Ты украинец?
— Русский. В тридцатых годах отец бежал из Сибири на Украину от раскулачивания. Ему удалось кой-чего продать, но, главное, у него сохранилось много царских золотых монет. Мне тогда было четырнадцать лет, но я хорошо помню, как отец на столе раскладывал стопки монет. За них-то он и купил на Волыни усадьбу.
Хаменьский стал посредине комнаты, глаза его горели, потом он резко повернулся в передний угол, где висели иконы, не сказал, а простонал:
— Золото — это жизнь, это свобода. Будь у меня золото, я послал бы к чертовой матери гестапо, абвер, Соснковского и всю его компанию.
Он был страшен в этот миг: приблизился к столу, нагнулся, как будто на столе лежали стопки золотых монет…
Потом Хаменьский долго сидел, обхватив голову руками. Очнувшись, как бы между прочим спросил:
— Ковпак здесь?
— Да, — ответил Судаков, — я видел его несколько раз.
— Почему он держится в тени? Боится?
