У нас все хорошо полностью

Девочка. Да ты что, мы тоже иногда презики ловим. Ну, то есть гнилые гондоны. А как они выскальзывают, как они вырываются! Пацаны смеются, а меня аж трясет, когда я думаю, сколько пронырливых, оппортунистических, потенциальных полячишек каждый день отмазываются от жизни.

Старушка. Все говорили, что Гитлер, отец говорил, что этот Гитлер…

Девочка. А как они вырываются! Наверное, думают, что Висла в середине Польши поворачивает и течет прямо в Америку и что там они родятся со стопятидесятидолларовой бумажкой в одной руке и трехсотпятнадцатидолларовой — в другой, а мы здесь в картофляндии будем одни сидеть и гавкаться друг с другом. Родятся, родятся, с веником и совком, и с обгрызенной ножкой от праздничной индейки с мусорки! А скорее не родятся, потому что мы их хлапс и все…

Старушка. Никто же не верил в какого-то там Гитлера, молодые были, сердце металось в груди… металось, как пойманный…

Девочка … гондон в бадейке!

В квартиру, старательно вытирая ноги, входит Галина с тоскливо дребезжащим, пустым мусорным ведром. Довольная, она тщательно вытирает тапочки о половик и вешает ключик на крючок. Она может принести из подвала уголь, банку с огурцами или детские санки, на которых так удобно возить из прачечной постельное белье, но самое главное, что подмышкой она приносит найденное сокровище — вытащенный из бака с макулатурой женский журнал, уже сильно кем-то зачитанный.

Галина. Какой бадейке? Что еще за слова такие?

Девочка. Ты так возмущаешься, как будто села на грязное сиденье в пассажирском Неэкспрессе и залетела мной.

Галина крутится вокруг своего царства: плиты, под потолок заставленной фестивалем разных закопченных и заклёпанных кастрюлек, вырванных из календарей рецептов, рекламных буклетов из Teско, бережно сохраненных флаеров с рекламой языковых курсов и консервных этикеток, гор тщательно вымытых стаканчиков из-под йогурта. Вслед за ней продвигается, жадно вглядываясь через плечо и слюнявясь, Маленькая металлическая девочка, пытаясь дотянуться до сахарницы. Галина бьет ее по грязным лапам.

Галина. Ты обедала?

Девочка. Обедала? А что на обед?

Галина. Сухие какашки с уксусом.

Девочка(поднимая крышку одной из кастрюль). Сухие какашки, мои любимые. A что это так жутко воняет?

Галина(вырывая у нее кастрюлю и категорическим жестом закрывая холодильник). Не трогай, я себе на ужин подогрею.

Старушка. Пока в Варшаву не пришли немцы. Я с одной сумочкой, в платье в розочки…

Девочка. Немцы, немцы, я что-то слышала о каких-то немцах… О, Господи, знаю — это те, которые по-тирольски поют!

Старушка. Я с одной сумочкой, в платье в розочки…

Девочка. В гнилые, наверное… То есть в засохшие!

Старушка. …возвращалась с Вислы, так жарко было, глаза у меня еще больше поголубели от того, что я смотрела на сонную, холодную, мыльную, чистую…

Девочка …грязную, теплую, зеленую, пенистую, ядовитую гладь этой говнотечки…

Старушка …как вдруг…

Девочка. Как вдруг ба-бах.

Старушка. Что?

Девочка. Ты увидела дым, пламя, огонь?

Старушка. Что я увидела?

Девочка. Ну, как горел?

Старушка. Что горело?

Девочка. Велосипед.

Старушка. Какой велосипед?

Девочка. Ну, не знаю. Ужасно воняло паленым велосипедом, я эту характерную вонь не перепутаю ни с чем.

Старушка. Нет, я не видела.

Девочка. А я видела.

Галина, не обращая внимания на семейные дрязги и постучав немного для воодушевления крышками от кастрюль, рукой смахивает со стола невидимые крошки, вытирает свитером руки, вздыхает, подняв глаза к небу, и принимается за чтение недавно приобретенного журнала.