У нас все хорошо полностью

Под утро Филиппу снится сон: будто он трудится в колхозе «Победа коммунизма» и встречает там невесту Атаманова, которая работает оператором машинного доения. Оператор машинного доения. Это выражение озадачивает Филиппа даже во сне, и ему кажется, что своей странной ходульностью оно как бы заранее ручается за все, что еще произойдет потом: женщину зовут Ася, а почему бы и нет, они на Украине, в Криворожской области. Там у Филиппа и начинаются отношения с Асей, в помещении, где рядами стоят пятидесятилитровые молочные фляги и сепаратор размером со стол. Детали соблазнения обычные, и, как и полагается в таких снах, женщине нравится то, что с ней делает Филипп. Она кричит от счастья, это производит на Филиппа особенно сильное впечатление, как и вообще вся она: ей лет двадцать пять, она темноволосая, у нее своеобразное широкое лицо, высокие скулы, нависшие веки и слегка оттопыренная верхняя губа. Она среднего роста, практически без грудей, но две верхние пуговки расстегнуты, что каким-то образом возмещает отсутствие бюста, как будто намекая на то, что ничего обещано и не было, и в этом вся прелесть. На самом деле у Филиппа такое чувство, что невеста Атаманова в чем-то ему отказала, как будто это было ее решение, особый вид заносчивости — не иметь бюста. Это ощущение приводит его в замешательство, и вдруг невеста Атаманова стоит в отдалении от него, снова полностью одетая, и он понимает, по-прежнему во сне, что сон успел сделать скачок за то время, пока он был в замешательстве, и отнял у него финал полового акта. Филипп и Ася покидают помещение. Теперь на невесте Атаманова — потертая кожаная куртка, в которой она похожа на партийную соратницу времен классовой борьбы. От нее исходит решимость и убежденность, что вызывает зависть Филиппа, так что ему самому хочется стать коммунистом, иметь красный паспорт и таким путем найти выход из своего бедственного положения. Он говорит об этом невесте Атаманова, уже в одном из коровников, и на какое-то мгновение ему кажется, что сейчас он разразится слезами, растроганный глубиной и значительностью своих чувств. Но невеста Атаманова едва взглянула на него и потом сказала:

— В политике я ничего не понимаю.

Чрезвычайно озадаченный этим сном и исполненный желания в будущем стать лучше, Филипп, проснувшись, первым делом идет к контейнеру с бумагами, чтобы из письменного наследия бабушки спасти то, что еще уцелело (я стану целеустремленным, ответственным, перерабатывая руду прошлого). Но, увы, ему не везет. Нет ему счастья. Не везет, и все тут. Один выбрасывает, другой подбирает. Кроме нескольких пожелтевших инструкций по применению (пылесос, ультрафиолетовая лампа, миксер, телевизор) и выскользнувшей почтовой открытки пятидесятых годов, на которой изображена пара лапландцев в национальной одежде во время доения оленихи, все личное и все книги, которые он выбросил, нашли своего интересанта в чужом лице. Подавленный, понимая, что связи невосстановимы, он садится на крыльцо и выщипывает из памяти обрывки писем, которые читал.

Филипп ходит в детский сад с большим сопротивлением.

Ему не вполне ясно, сколько реальности содержит в себе это замечание в отношении него, прекратил ли он свое сопротивление по прошествии более тридцати лет, когда повторяет эту фразу, и сделал ли шаг вперед и ходит теперь добровольно, хочет ли ходить или больше не обязан никуда ходить.

Он ждет, сам не зная чего.

Около десяти приходит почтальонша. Филипп целует ее, как уже было не раз, укрывшись от посторонних взглядов в тени стены. Потом спрашивает ее (под впечатлением романа Вильгельма Раабе[73]), сколько километров в день ей приходится проходить.

— Километров десять, — отвечает она.

Он говорит ей, сосредоточенно подсчитывая, что она, вместо того чтобы обойти кругом земной шар, для чего ей понадобится, проходя в день по десять километров, чуть больше десяти лет (тогда ей будет далеко за тридцать), топчется все время на одном месте. Несмотря на многие километры, пройденные с почтовой тележкой, она даже из Вены не выходит и даже из 13-го района. Она непонимающе задумывается на некоторое время и потом говорит с равнодушной миной, что ей это безразлично и что ей больше хочется пообниматься, чем разговоры разговаривать. Можно подумать, Филипп все это говорит ради разговоров. Они еще немножко целуются. Но это не совсем то, что может прорасти. Филипп ошеломлен, насколько холодным оставляют его эти прикосновения, разрешенные почтальоншей.