Наутро Филипп усталый и разбитый, голова у него гудит, как колокол. Он долго не может подняться с постели, тело словно окаменело, он чувствует себя таким несчастным. Не в силах снова заснуть, он лежит под одеялом до тех пор, пока не уезжает «мерседес». Потом он сидит на крыльце, неумытый и небритый, с пустой головой, какой-то весь сам не свой, хотя кофе выпил за двоих, зевая и протирая глаза, и чувствует себя отхлестанным по щекам жаркой погодой. Он записывает это в свой рабочий блокнот, потом смотрит на школьников, проходящих мимо по улице. Он вспоминает незабвенный запах разлитых чернил и мелких крошек, который всегда поднимался со дна его портфеля да так и не выветрился до конца из его памяти. Он вспоминает свою школьную тетрадку по чистописанию. Он смотрит на голубей, на их неприхотливый, будничный полет в том сегменте сада и неба, который виден ему с крыльца. Он зевает. И ждет, не произойдет ли что-нибудь. Ждет, не переспит ли почтальонша с ним и сегодня.
Приходит почтальонша. И даже она говорит нечто значительное:
— На большее нет времени.
Она пугливо смеется и быстро натягивает брюки.
Провожая ее из дома, Филипп видит, что в дверь на веранду невзначай залетел голубь. Взъерошенная птица сидит нахохлившись, кораллово-красные чешуйчатые лапки вонзились когтями в перила лестницы, в полуметре от пушечного ядра, и смотрит на Филиппа своими маленькими грязно-оранжевыми глазками. Филипп растерян, не зная, что делать раньше. Потом решает сперва проводить почтальоншу до ворот. Оба испытывают неловкость и смущение. Их приключенческий азарт иссяк. Чтобы как-то отвлечь ее, Петер рассказывает, как однажды, это было два года спустя после смерти матери, отец уговорил его помочь почтальону разносить по домам телефонные справочники. Дело было зимой, снег по колено, но это отвечало интересам семьи. К вечеру Филипп должен был устать как собака, чтобы его отец мог беспрепятственно пойти к соседке, не боясь, что сын проснется среди ночи. Филипп смеется и пожимает плечами — жест, который в равной степени относится и к его отцу, и к почтальонше. Они целуются на прощанье, как и в прошлые разы, укрывшись в тени от стены. Потом Филипп без спешки возвращается в дом и выгоняет голубя на волю через входную дверь.
Голубь летит на крышу. Кофе стынет. Солнце раскаляется. Филипп сидит с бутербродом на своем привычном месте, где в это время дня уже, вообще-то, не выдержать. Он ни на что не может решиться. Он изучает передвижение полуденных теней. Он расчесывает комариный укус под левым коленом. Зуд постепенно стихает. Иди в комнату Штайнвальда, которая содержится в безукоризненном порядке, посмотри оттуда в окно или из заднего окна бабушкиной спальни, твоего любимого. Сходи на Лайнцер-штрассе и забери фотографии, которые уже наверняка давно готовы.
Филипп уговаривает себя.
И остается сидеть на крыльце.
Он пытается представить, что делают сейчас Штайнвальд и Атаманов, где они сейчас. И где там Йоханна. Он бы ей с удовольствием позвонил, но не смеет, потому что боится помешать ей, или стеснить, или вызвать подозрение, что хочет от нее чего-то, а то и ждет. Он знает по опыту, чем это обычно кончается, когда он звонит Йоханне, не имея ясного представления, какую цель тем самым преследует (разве что претендует на ее чувства). Поэтому он берет себя в руки, хотя не любит, когда ему приходится это делать.
— Это тоже путь ко лжи, когда приходится держать себя в руках, — говорит он себе и поднимается с крыльца, упираясь руками.
Его круги вдоль садовой стены начинаются с некоторых пор с северной стороны: после того как у этих соседей наполнили бассейн, он надеется наконец-то там кого-нибудь застать. Солнечные зонты раскрыты. Кругом валяются белые резиновые шлепанцы. На сей раз на воде покачивается даже надувной кораблик, и это может указывать на то, что непосредственно перед появлением Филиппа в бассейне плавала школьница или директор банка. Однако жители по-прежнему невидимы, как вымерли, или сидят в засаде, или у них много дел, или ушли проконтролировать уборщицу, или поругаться с супругой, или посчитать деньги, или помешать в кастрюле, или стонут и кряхтят, потому что на пороге выходные, или, мокрые от липкого пота, эпилируют ноги, или сочиняют стихи о природе, или разучивают гаммы за звуконепроницаемыми окнами, например, на трубе.
В следующем саду Филиппу везет больше. Там, где несколько недель назад ему угрожали проволочным скребком, сегодня сидит на одеяле в траве молодая женщина и читает. Рыжая, веснушчатая. Она не замечает Филиппа либо потому, что он почти не производит шума, либо потому, что погружена в чтение так, что не замечает ничего вокруг себя. Филипп некоторое время смотрит на нее. Потом окликает ее и спрашивает, что это за книга.
Она поднимает голову, не особенно удивленная, и показывает ему книгу, но из-за большого расстояния Филипп ничего не может разглядеть.
— Интересная? — спрашивает он.
Женщина делает неопределенное движение рукой, которое либо ни о чем не говорит, либо о том, что не очень.
