Обман и измена — последняя вспышка и тем самым последняя надежда любви. Вот что это значит. Но Филипп возвращается к себе на крыльцо таким же подавленным, каким его покинул. Сверкают молнии, начинается дождь. Потом разражается ливень. Капли барабанят вовсю, что акустически особенно заметно по медному козырьку над дверью. Словно костяшками пальцев стучат. Гравий на площадке перед воротами подскакивает вместе с каплями. Время от времени дождь стихает, но ненадолго. Сильно парит. Все в сером мареве. Зеленые деревья, зеленые кусты, зеленые ставни на окнах. Зеленое и серое. Никакого красного «мерседеса», потому что Штайнвальд и Атаманов заняты другими аферами. Никаких телефонных звонков. Никакой Йоханны. Ничего.
От ярости Филипп затягивает ремень на одну дырочку туже и, невзирая на дождь, идет к перекладине для выбивания ковров, где ему удается подтянуться до бедер и сделать переворот — впервые с тех пор, как он силился выполнить этот трюк. Он тут же пробует повторить свой успех, поскольку чувствует в себе достаточный кураж, но соскальзывает с мокрой от дождя перекладины и со всей силой шмякается о землю. Легкие его судорожно сжимаются, и, пока он изо всех оставшихся сил прогибает поясницу и ждет, когда снова сможет вдохнуть, он напоминает себе, что надо сохранять спокойствие и не цепляться за жизнь. Вот он уже снова нормально дышит или почти нормально. Некоторое время он так и лежит на траве — досадная соринка в глазу Господа нашего и Творца — с вызывающей заносчивостью, которая удерживает его от проклятий. Дождь стегает его по лицу (мелкий дождь нисходит на него), и он чувствует, как у него на затылке неуловимая боль и неприятный жар ритмически работают над шишкой. Он не хочет даже потрогать эту шишку, из упрямства, не из страха, из чистого упрямства.
Но когда спустя некоторое время он лежит в ванне, то все-таки дотрагивается до нее и очень удивлен, что волосы слиплись от крови.
— Боже правый, что это со мной?
Вечером он сидит с перевязанной головой перед телевизором и чувствует себя сравнительно неплохо. Возвращаются Штайнвальд и Атаманов. Филипп их уже заждался. Он слышит, как они наполняют холодильник, несколько раз поднимаются по лестнице на верхний этаж и снова спускаются. Они разместились в бывших детских комнатах, самых маленьких в доме, как бы демонстрируя, что у них есть совесть и они претендуют на самый минимум; а заодно помогают Филиппу обживать дом, и не более того. Через некоторое время Штайнвальд стучится в дверь Филиппа. Он входит и осведомляется, будет ли Филипп ужинать с ними. Получив положительный ответ, Штайнвальд просит, с самой невинной миной, не мог бы Филипп, пока идет дождь, ничего не выбрасывать в контейнер. И сообщает, кстати, что крыша дома течет.
Филипп отрывает взгляд от экрана и спрашивает себя, что еще успеет прийти в голову Штайнвальду до того, как он наконец заговорит о перевязанной голове Филиппа. Штайнвальд продолжает, что Атаманов только что поднимался на чердак забрать оттуда кассетный магнитофон и сделал это удручающее открытие (капает вода, даже король ничто по сравнению с непреложным фактом). Штайнвальд, извиняясь, разводит руками:
— В нескольких местах.
— Плохая новость для такого закоренелого бездельника, как я.
Штайнвальд чешет голову под шляпой. Он почти не снимая носит свою маленькую коричневую фетровую шляпу, из-под которой выбиваются темные кудри.
Филипп говорит:
— У вас миленькая шляпа, Штайнвальд. Она напоминает мне шляпу нью-йоркского полицейского из американского фильма
Штайнвальд сжимает губы так, что они белеют. Филипп думает: ну вот сейчас Штайнвальд переведет разговор на тему повязки. Но нет. Штайнвальд игнорирует повязку, как будто убежден, что Филипп вымогает из него сочувствие, и сверх того полагает, что надежнее всего оставаться чуждым всякой угодливости, он лишь добавляет по-деловому, перед тем как уйти, что они с Атамановым не смогут починить крышу. Но, если Филипп хочет, он может подобрать надежную и недорогую фирму и проконтролировать работу. Штайнвальд непринужденно смотрит на Филиппа, и Филипп, не зная, что ответить, бурчит недовольно «спасибо» и снова поворачивается к телевизору.
До ужина остается еще час времени, и Филипп, как обычно, постоянно переключая каналы, дольше всего задерживается там, где говорят или что-то зачитывают вслух. Может, говорит он себе, встретится фраза, которую он сможет ввернуть Йоханне или которая пригодится ему в какой-то другой связи — с Атамановым и Штайнвальдом, в разговоре с почтальоншей, при разглядывании фотографий, которые висят в бабушкиной спальне над комодом. Ему нужно много всяких фраз.
