Ничего не поделаешь. Он пытается предоставить детям как можно больше свободы в разумных пределах. За что получает минимум признательности, с чем он, впрочем, научился мириться за четыре года, на протяжении которых воспитывает детей один. Пока он не испытывает по какому-то поводу беспокойства (уж это они должны признать за ним), он им не надоедает. А когда кто-то из них непременно хочет услышать его мнение, он пытается сформулировать его как можно нейтральнее, чтобы не ошибиться. Он редко жалуется на ужаснейший свинарник в их комнатах. Выходящий за все разумные границы телефонный счет он упоминает только в связи с соседями, которые пользуются той же линией и жалуются на ее постоянную занятость. Два часа назад, когда они с Филиппом уже были готовы к отъезду, пришлось мириться с тем, что стиральной машине, забитой майками Сисси, требуется еще около часа. Он не сказал, что на последней неделе, да и сегодня утром, было достаточно времени для того, чтобы вовремя постирать майки, и не сказал, что это так похоже на его дочь, хотя это действительно было для нее типично. Он мирится с такими вещами, хотя это портит ему иногда настроение. Тогда он уговаривает себя, что поведение Сисси имеет и свои плюсы. Например, когда он опаздывает сам, Сисси этого даже не замечает. Чтобы убить время, они с Филиппом лупили футбольным мячом по воротам гаража, так дико дребезжавшим, что господин Андрич подошел к забору и посоветовал им поживее целехонькими отправиться в отпуск. Наконец, в три часа пополудни, когда зазвонили церковные колокола, на час позже условленного времени, Сисси засунула свое мокрое белье в пластиковый пакет, который запихнула в и без того переполненный багажник. Петер удержался и не сказал на это ни слова, также оставив без комментариев поведение Сисси, когда та захлопнула за собой дверцу машины со словами «Чертов отпуск!».
И они отправились в путь — here we go, here we go[77], — и Петер запел развлечения ради песенку о Джимми Брауне, был такой моряк и так далее. Затем он благоразумно признал, что Фредди Куинн[78] по сравнению с Дэвидом Боуи полное ничтожество, разумеется. Но лучше уж Фредди Куинн, чем «Молчание в лесу»[79] (или песенки, которым его научили в детстве).
— Согласимся с этим, дамы и господа?
Машина миновала небольшой перевал и покатила под уклон. Они проезжают мимо многочисленных пансионов, поворот налево, прямо, поворот налево, поворот направо, за следующим поворотом открывается вид на южные предгорья Альп.
— Обещаю вам четырнадцать дней хорошей погоды, — объявляет Петер. — Я угостил рюмочкой шнапса своего тезку-святого, так что он нас не подведет.
Филипп тихонько смеется и отодвигается от окна, спасаясь от солнечных лучей, которые светят с его стороны — ему напекает руку и ногу.
— Ты что так расселся? — ворчит Сисси.
— Я?
— Убери ногу на свою сторону!
— Мне жарко у окна.
— Перед отъездом у тебя было достаточно времени, чтобы сообразить, с какой стороны будет светить солнце, когда мы поедем на юг.
— А ты тогда не свешивай свои волосы на мою половину.
— Я и не свешиваю.
— Еще как свешиваешь.
— Да заткнись ты.
— Дура.
Филипп опять отодвигается в свой угол. Через некоторое время он смеется, немного лукаво, как гном.
Сисси жалуется:
— Папа, эта свинья пукает, у меня сейчас кровь носом пойдет.
— А что я? — откликается Филипп.
Его нежное мальчишеское лицо с непропорционально большими, потому что уже вырос, зубами заливает краска — от щек до самого лба и до корней волос.
— Кто портит воздух, ты или Господь Бог? — спрашивает Сисси.
— Но я ничего не могу поделать, — оправдывается он, снова заходясь в тихом смехе гномика, исходящем не то из носа, не то из живота. Немного погодя он, икая, отворачивается к окну и начинает рассматривать плотную стену из деревьев и кустов.
— Дурак, — резюмирует Сисси, сдувая с лица прядь волос и заправляя ее за правое ухо.
Теперь испорченный воздух доходит и до Петера, он опускает боковое стекло. Однако Сисси, сидящая за его спиной, как за надежным укрытием, ворчит, что поток ветра лохматит ее волосы. Ах вот как? Петер снова поднимает стекло.
— Вон там, впереди, это Медвежья стена, — объясняет он, вглядываясь в плывущий в дорожном мареве горный склон. — А за ним альпийское пастбище, его отсюда не видно.
Как и ожидалось, его комментарии проигнорированы. Петер — единственный, кто испытывает какую-то солидарность с австрийскими пейзажами, кто видит больше, нежели открытые пространства и безлюдные деревни, словно слепленные из песка и распадающиеся сразу, как только машина оставляет их позади. Филипп засыпает. Сисси хоть и смотрит в окно, но с таким видом, словно пытается отыскать там смысл жизни, который, кто его знает, может, и содержится в воздухе в виде крошечных частиц материи. Хочется пожелать ей в этом успеха.
— Ну порадуйся хоть немного, — просит ее Петер.
— А я не рада, и все тут, — брюзжит она, очаровательно показывая ему язык.
