В зеркальце заднего вида он бросает взгляд на невыспавшееся (усталое?) лицо Сисси. Он наблюдает (по крайней мере, отчасти), как она кончиком языка подталкивает косточку к мягко округленным губам, как набирает полную грудь воздуха, как наклоняет голову и затем вскидывает ее, одновременно выстреливая косточкой в свое окно, шумно причмокивая — «чпок!».
Петер ловит дочь на слове:
— Если подумать, Сисси, сколько я вам всего рассказывал, то получается, что я совсем неплохой отец.
— Ты счастлив, когда сам слушаешь свои рассказы.
Она произносит это колко, не колеблясь, на лице, как всегда, ни тени сомнения по поводу тона, единственного для нее в общении с членами семьи.
— Потому что из тебя слова не вытянешь, — спокойно продолжает Петер. — Как только я делаю попытку задать тебе какой-нибудь вопрос, тут же слышу, что не имею права лезть тебе в душу. В чем дело? Я не понимаю.
Она пожимает плечами и вскидывает брови, словно желая этим сказать, что и не нужно все понимать.
— Твой брат не так скуп на информацию. Из него не надо каждое слово клещами вытаскивать.
— Да потому что ему и рассказывать-то нечего.
— Откуда ты знаешь? — протестует Филипп. — Конечно, мне есть что рассказать.
— А вот и нет.
— А вот и да.
— Одну ерунду. Целую кучу разных глупостей.
— Вовсе нет.
— Хвастливые выдумки из твоих приключенческих романов.
— Неправда. Я могу не меньше тебя порассказать.
— А что? — спрашивает Сисси и подначивает брата. — Ну давай, не будь занудой, вперед, что ты можешь рассказать?
Филипп на мгновение отворачивается к окну. Монотонно читает названия двух населенных пунктов на дорожном щите:
— Пеггау, Дойчфайстриц.
Затем он снимает с левого уха висевшую на нем веточку с вишнями, отправляет ягоды в род, отрывает от каждой ножку, высовывает в открытое окно и дает встречному ветру подхватить их.
— Ну давай, Филипп, расскажи нам что-нибудь, — просит Петер.
На лице мальчика обиженное выражение. Он открывает рот, но тут же закрывает его снова, не произнеся ни слова.
— Я жду с нетерпением, — добавляет Петер.
Его жилистые, загорелые руки сжимают верхнюю половину руля. У цементного завода под Пеггау он резко вписывает машину в крутой левый поворот. Филипп наваливается на Сисси, которая отпихивает его назад в угол.
— Сиди на своем месте.
— Что я могу поделать?
— Вон там есть ручка, держись за нее.
Правая рука Филиппа тянется наверх, к ручке над окном, обтянутой тканью. Свободную левую он кладет себе на живот, немного двигает ею туда-сюда и зевает. Затем уныло отворачивается в сторону, и одна прядь волос на макушке встает торчком из-за резкого завихрения воздуха в машине. Он осматривает свой нетренированный правый бицепс, напрягая и расслабляя руку. Поверх бицепса он видит пейзаж, то открывающийся взору, то вновь исчезающий, а после Пеггау какое-то время наблюдает за медленно текущей, безмолвной рекой, похожей на серо-голубую ленту.
Вот какой-то прохожий на другом берегу бросает в воду палку, чтобы его собака достала ее. Филипп следит за собакой, но машина уже проехала дальше и делает новый поворот.
— Филипп, мне было бы очень интересно послушать одну из твоих историй, — произносит Петер.
Автомобиль тем временем преодолел подъем и начинает катиться под горку. Петер машинально переключает скорости. Осмотрев дорогу перед собой, он через плечо бросает взгляд на сына. О чем думает сейчас Филипп? Трудно сказать. Неподвижно и отстраненно сидит он в своем углу, прислонившись к дверце боком. Может статься, что под сонливостью Филиппа скрывается обостренная бдительность. Петер слышит, как Сисси начинает щелкать резинкой на запястье. Он буквально чувствует, как больно от этого руке. «Сейчас опять посыплются колкости. Надо бы чем-то занять этих двоих», — думает Петер.
— Может, вы что-нибудь споете? А? Ну как? — раздается его предложение потомству. — Для поднятия духа и общественной морали. Что? Ну-ка, ну-ка! Вот так! Это мне нравится! Это мне по душе.
Мальчик отвечает на его вызов, ничего особенного, конечно, но все-таки: Когда же наступит настоящее лето, такое, как раньше не раз бывало. Это простенькая песенка о солнечных ожогах, которые подстерегают на местных пляжах на берегу, о нормированном распределении воды и о надежде на то, что и в будущем нас ожидают жаркие дни полныесолнцасиюнядосентября-я-я. Ни слова о любви, разбитом сердце или жажде свободы в грешном далеке. Смешная и незатейливая песенка. Филипп поет ее медленно и тягуче (так течет летом река, неся свои мутноголубые воды), и хотя он не без шарма подражает гортанному голландскому акценту Руди Каррелла[80], песня звучит трагично.
Когда он заканчивает пение, Сисси говорит:
— Сейчас чудесное лето, не понимаю, что с тобой.
— Но не как раньше.
— А когда было это раньше?
— Ну тогда, раньше.
— Когда раньше?
— Когда мы с мамой были в Венеции.
Год от года таких непроизвольных воспоминаний детей об Ингрид становится все меньше и меньше, утихает и боль, которую эти фразы пробуждают в своем тихом брожении. Петер помнит, как пугался он поначалу, когда дети, сидя, например, за кухонным столом, вдруг замечали:
